Алевтина. Можно просто Аля. Я уже ухожу Мне домой надо, лепетала она, чувствую, как тепло его руки обожгло ее холодные пальцы.
Да вы просто ледышка! воскликнул Андрей Сергеевич. Как вы пойдете? Без чая мы вас никуда не отпустим. Правда ведь, Ирина Петровна?
Воспитательница улыбнулась и приняла из его рук пальто.
На большой уютной кухне царил идеальный порядок. Сверху свисала лампа под бахромчатым абажуром. Перед Алей дымилась кружка с нарисованными смешными котятами. Она прихлебывала чай и мазала булку вареньем. Рядом сидел Тимофей, болтал ногами и тоже пил из большой чашки, только не чай, а молоко.
Андрей Сергеевич рассказывал Ирине Петровне про смету на ремонт, ругал кого-то из Министерства образования, не понимающего чего-то там важного в деле воспитания детей. А Але просто было хорошо. Так хорошо ей давно уже не было. Так спокойно и уютно. Телефон в сумке периодически надрывно гудел, но она не обращала на это внимания.
Вскоре Ирина Петровна увела Тимофея, и она осталась на кухне наедине с Андреем Сергеевичем.
Вы, наверное, уже поняли, что наш детский дом не совсем обычный, улыбнулся он. Аля кивнула. Наши дети особенные, Андрей Сергеевич поставил кружку и сцепил руки в замок. И им, как никому, нужна помощь. О, не денежная, нет. С этим, слава богу, у нас проблем нет, но эти дети, как никто нуждаются в любви. Мы их, конечно, любим. Возможно, даже без всякой меры. Но конечно же, это не заменяет им родительской любви.
Но ведь Тимочка, он Аля замялась. Он ведь абсолютно нормальный!
Что есть норма в нашем ненормальном мире? тихо сказал Андрей Сергеевич. У Тимофея третья степень аутизма. Он дислексик. Мы, конечно, с ним занимаемся, но он вряд ли когда будет читать и соответственно вряд ли сможет учиться в обычной школе, равно, как и в институте. Будущее таких детей туманно.
Он мог бы стать художником, Аля вскинула на него глаза. Он потрясающе рисует для своих лет.
О, да! И не только рисует. Он еще и стихи сочиняет. И записывает их одним ему ведомым способомв виде рисунков. Это удивительно, на самом деле.
А я чем-то могу помочь? Аля почти с мольбой посмотрела на него.
Андрей Сергеевич кивнул и встал.
Вам надо идти. Уже поздно. Вы приходите к Тимочке. Ему это нужно.
В коридоре их встретила Ирина Петровна.
Еле уложила, пожаловалась она. Вот, он просил вам передать, протянула она Але свернутый в четыре раза лист бумаги. Нарисовал перед самым сном, просил не разворачивать, пока не уйдете. Такой уж он у нас!
Аля сунула листок в карман, попрощалась и вышла под желтый свет фонарей. Калитка за ее спиной щелкнула, пикнув зуммером. Она оглянулась на дом. На верхнем этаже окна были темнывидимо, там сейчас спал Тимочка и другие дети.
Словно во сне, она достала телефон. Да, три раза звонил упырь. И один раз муж. Она вздохнула. Ноги не несли ее домой. Ей казалось, что там ее ждет нечто худшее, чем смерть. В кармане шуршал листок. Она развернула его и тихо вскрикнула. Руки задрожали и выронили рисунок. Тот мягко спланировал на темный асфальт. Не веря глазам, она наклонилась, чтобы в неясном свете фонаря, разглядеть нарисованный на бумаге нож. Только нож. И ничего больше. Острый, с большой серой ручкой, такой же, какой лежал в ее сумке.
Домой она добиралась бесконечно долго. Сначала не могла сообразить, как выйти к метро, потом еще перепутала ветки. К тому времени, как Аля села в машину, припаркованную возле конечной станции, ноги ее совсем одеревенели в модных, но узких итальянских сапогах.
Она почти с радостью вставила ключ в замок. Сейчас заберется в ванну, включит джакузи, нальет бокал красного вина и, может, наконец-то этот странный день закончится.
Муж вышел из гостиной и уставился на нее, как на некое экзотическое животное.
Здравствуй, дорогой, привычно кивнула она, скидывая сапоги и потирая занемевшие пальцы на ногах.
Значит, ты не только шлюха, но и лицемерная дрянь, тихо, но с угрозой сказал муж, сверля ее взглядом.
Аля выпрямилась и тоже принялась рассматривать мужа, как некое экзотическое животное. Статный, красивый, богатый. И абсолютно бездушный. На его непроницаемом лице редко можно было углядеть, какую-то отличную от безразличия эмоцию. И вот этому она отдала свои лучшие годы? Она усмехнулась. Муж вытаращил глаза и отшатнулся.
Убирайся! взвизгнул он. Дрянь! Шлюха! в лицо ей полетел веер глянцевых фотографий.
Она поймала одну, равнодушно посмотрела и пошлепала босиком прямо в ванну. «Быстро упырь сработал!»также равнодушно отметила она. Два часа прошло с тех пор, как она позвонила и послала его ко всем чертям.
Не ори, тихо сказала она. Ты дрянь не лучше. Я от тебя ухожу.
В ванну с силой ударила струя воды. Муж подлетел сзади, схватил ее за плечо, развернул к себе и отпрянул. На него смотрели темные нечеловеческие глаза. Аля стряхнула его руку с плеча.
Только попробуй меня ударить, и я убью тебя, просто, как будто сообщая о том, что пошла по магазинам, сказала она. Я не буду тебя травить или резать ножом, нет. Я напишу заявление в прокуратуру, о том, как ты со своим компаньоном пилишь бюджет и уходишь от налогов. И про твои офшоры на Крите. И после этого, уверяю, смерть покажется тебе манной небесной.
Сумасшедшая, пискнул муж и задом выкатился вон.
* * *
На кухне под большим абажуром сидели двое и пили чай.
Ну что, кажется, у нас все получилось? спросил мужчина.
Вам виднее, улыбнулась женщина. Хотя, мне, кажется, да, получилось. Наш ангел нашел своего хранителя.
Мужчина кивнул. Или хранитель нашел своего ангела. Тут как посмотреть. Каждому человеку нужен ангел-хранитель, но кто охраняет самого ангела? Особенно такого маленького и беззащитного? Пока ангел не вырастет, не окрепнет, не обрастет крыльями и не сможет отправиться в самостоятельный полет? Хранитель. И обычно ангелы сами находят их. На то они и ангелы.
Домком
Ветхий домишко с покосившейся трубой печально хлопал на ветру одинокой ставней. Рассохшееся крыльцо недовольно хмурилось прогнутыми ступенями. В самом доме, заросшем по углам паутиной, одиноко скучала русская печь с частично выпавшими из кладки кирпичами. Рядом валялась тряпка, да стоял прислоненный к стене ободранный веник. Со стола посреди комнаты небольшим торнадо взлетела пыль. Раздался громкий чих, и надтреснутый голос с командными нотками произнес:
Заседание домкома прошу считать открытым. Председательствуюя, секретарем назначаю
А чего это опять ты председательствуешь? возразил кто-то шамкающим голоском, так что получалось «чефо» и «офять» При этом тряпка на полу сбилась в ком, выкрутилась жгутом, выжав на пол хилую лужицу. Тебя кто уполномочил? Уполномочил кто, я спрашиваю?
Цыц! щербатая кружка на полке у стены подпрыгнула и с тихим бздынь! свалилась на пол.
Ой, заверещала невидимая женщина, Что это деется-то, что деется? А убирать кому? Опять мне?
Ну и уберешь, не развалишься.
Ах, так? Сами тогда пишите свои протоколы дурацкие!
Что, бунт?! Ну-ка проявись, раз такие умные!
Тряпка на полу выкрутилась в другую сторону, развернулась и повисла в воздухе, медленно являя миру темное хмурое сморщенное личико со злобным прищуром из-под войлочного колпака. Кружка подпрыгнула и громко водрузилась на стол, где на самом краю, прямо из полумрака, возник неопределенных лет человечек в засаленном пиджачке и калошах на босу ногу. Всклокоченные волосы венчиком окружали плешь на его несуразно большой голове. Веник возле печки крутанулся вокруг своей оси и превратился в худую сутулую тетку в платке, повязанном на цыганский манер и в лохматой цыганской юбчонке. Все повернулись к печи и уставились на крупное полено с двумя сучками по бокам, выглядывающее из-под лавки.
Ладно, Фомич, не шали. Вылазь давай, пробурчал коротышка в войлочном колпаке, завернутый словно в тогу в серую тряпку, некогда бывшую простыней.
Ой, нервно хихикнула «цыганка», они теперича до морковкиных заговень дуться будут.
Фомич! прикрикнул большеголовый и спрыгнул со стола.
Медаль моя где? раздался скрипучий голос из полена.