Всего за 349 руб. Купить полную версию
Вынула из ушей серьги. Уж в них-то бриллианты-солитеры были точно настоящие. Сашенька, с тех пор как Ханжонков открыл свою кинофирму в Москве, не стал бы так рисковать, как князь Ахтынцев Француз и его секретарша обменялись взглядами. Я протянула серьги одной рукой, не глядя.
Берите. Ну!
Жест был как надо. Жест римской императрицы. Про голосне уверена. В кино не нужен голос. Ни у Сашеньки. Ни у Ханжонкова.
Тварь передала ему серьги. Он глянул. Взгляд опытного выжиги. И опустил в карман.
А это я забираю. На память, я сгребла из его руки ожерелье: стеклянные опалы, стеклянные бриллианты.
Схватила почти бесчувственную Верочку.
Ключ.
Тварь отдала, робко оглянувшись на своего господина.
Мы вышли в прихожую. Я посмотрела в высокое напольное зеркало. Верочка была пунцовой, как драпировки в серьезном драматическом театре. И можно поклясться, ее краснота была полностью натуральной.
Только лишь она и была.
Что ж, за ее фальшивый бюст, наполненный свиным жиром, князь расплатился с Верочкой фальшивыми бриллиантами. А ведь мог бы настоящими, недоумевала я. Но видно, поэтому князь миллионщик, а я нет. Таким образом Верочкину связь можно назвать бескорыстной.
Это прелестно! Я расхохоталась.
Верочка недоуменно глядела на меня: не истерика ли?
Не могла же я объяснить ей, что меня насмешило.
Грим, показала на зеркало я. Я уехала прямо с фильмы.
Мое лицо покрывал толстый слой желтой пасты. Только она на пленке и выходит белой, как кожа.
Хотела вынуть платочек, промокнуть размазавшуюся пасту. Да вспомнила, что еще в авто его обронила.
Глава 2
«Стало понятно, что»
Палец завис. Пишмашинка скалилась на Зайцева стертыми коренными зубами, пережевавшими тонны отчетов, протоколов, заявлений. Наконец он нашел запропастившуюся букву «ж». Подковырнул запавшую клавишу. Треснул одиночный выстрел. «Стало понятно, что ж». Обе руки легли у подножия машинки, будто только того и ждали.
Лохматая голова Нефедова просунулась в дверь. Сонные глазки посмотрели. В них не мелькнуло ничего. Выражение было обычнымникаким. Посмотрели беззвучно пропал, как сова в дупле.
Руки так и не ожили. Две дохлые белые рыбины. Таким усилием воли можно было бы сдвинуть дом. Зайцев поднял руки, опять занес их над клавиатурой. Оттопырил указательные пальцы. Бумаги машинка пережевала тонны, а печатать толком он так и не научился. Щелкал двумя пальцами. Его это устраивало.
Жчто он хотел сказать? мысль щелкала вхолостую. Он ее упорно натягивал на зубчики, а она так же упорно соскальзывала.
Зайцев посмотрел на зубы пишмашинки. Рассказ о закрытом деле казался ненужным, никчемным. Всё казалось таким. Тусклым. Словно в той поездке на юг, когда ловил убийцу рысаков, он получил пробоину, и вот с год уже через нее уходили силы. Он ходил на службу, больше тогослужил, ловил бандитов и не проваливал заданий. Но при этом то и дело настигало чувство, будто он отстает от самого себя: двигается и одновременно тупо смотрит со стороны, не понимая, зачем все это.
Вася, ты оглох?
Зайцев чуть не подпрыгнул на стуле. Теперь в двери маячил Самойлов. Баки топорщились, придавали круглой самойловской роже нечто кошачье. Не сытый домашний кот, а из подворотни: у которого уши рваные, морда в старых шрамах, шерсть клочьямиа походка неслышная. И когти наготове. Со своими Самойлов их выпускал чуть-чутьподдевал, подкалывал, но никогда до крови.
Не дают покоя лавры Алексея Толстого? тут же принялся за него Самойлов. Или Льва? Роман там, что ли, пишешь?
Чего?
Успеется. Отлепляй задницу, писатель. Общий сбор трубили. Не слышал, что ли?
Не слышал, удивился Зайцев.
На Красных Зорь жмур.
И не дожидаясь вопроса:
Подробности письмом. Давай, подгребай.
Впрочем, вопроса он бы и не дождался. Зайцев поплелся к двери. Можно сбежать от скалящейся челюсти.
Одно хорошо: после той его южной командировки отношения в бригаде, вернее между ним и бригадой, снова потеплели. Стали почти как были. Насколько это возможно, когда в бригаде бывший гэпэушник и все думают, что ты тоже как-то туда впуталсято ли наседка, то ли сам под колпаком. Почти хорошие отношения, короче.
Мотор уже гремел. Все сидели по местам. Нефедов, как всегда, на отшибе. Зайцев опустился рядом на дрожавшее каленое сиденье. Совиное личико не повернулось. Разговор не прервался. Впрочем, Нефедова в него и не принимали: он лишь слушал.
Зайцев нехотя подал голос:
Кто убитыйуже известно?
Убитая.
Да.
Нет, все три ответа прозвучали одновременно.
Актриска какая-то старая.
Зайцев откинулся на спинку, стал глядеть в трясущееся окно. Разговор взял философский поворот.
Старая актриса. В этом есть что-то грустное. Нет? Настроение у Серафимова, видимо, было философское. Опять с похмелья, предположил Зайцев.
Чего грустно? Пожила до старостипора и помирать, проворчал Самойлов.
Раз кокнули, значит, не пора, а помогли.
Как посмотреть.
Как ни смотри. Ножик в груди.
Откуда сведения?
Дворник. Он вызвал.
Автомобиль преодолел месиво проспекта 25 Октября. Выбрался на мост. Полетел на Петроградку между небом с косо висящими чайками и водой. Голубым на голубом сверкали купола мечети.
Старые ведьмы обычно живучие. Уж мхом вся покроется, грибами, а всё коптит небо.
Когда молодая жизнь обрывается, как-то обиднее.
Жизнь есть жизнь, строго произнес Крачкин. И все заткнулись. Автомобиль въехалмимо дворникав ворота с граненым фонарем на толстой цепи.
Зайцев вылез первым.
Дворник перебежал к парадной. И теперь стоял навытяжку там. Поджидал подходивших один за одним агентов.
Это я вас вызвал, торжественно сообщил он.
Зайцев замедлил шаг, задрал голову. Фасад был одновременно мрачным и щегольским. Такие дома любили строить как раз перед революцией. Тогда Каменноостровскийныне улица Красных Зорьпошел в рост, в моду.
На него сзади налетел, толкнул Самойлов. Рассердился:
Вася, что ворон ловишь?
И обошел, как досадную помеху.
Вы болеете? еле слышно спросил Нефедов, не поворачивая головы.
Я? удивился Зайцев. Нет. Ты чего, Нефедов?
Он догнал Крачкина, догнал Самойлова, Серафимова.
Какой этаж, уважаемый? обратился к дворнику.
Так это Ее этаж.
И пояснил загадочные слова понятным жестом:
Тудыть.
Квартира была на третьем этаже. Когда-то самая дорогая и роскошная во всем доме. Зайцев посмотрел себе под ноги. Медные скобы в каменных ступенях говорили, что в дореволюционное время на лестнице лежал ковер. Крачкин закапризничал:
Я лифт возьму.
Ножки не несут? Чемоданчик ручки оттянул? Смотри, уволят со службы. За физической несостоятельностью.
Не работает лифт, прогудел дворник, топтавшийся тут же, совавший нос. Слесаря вызвали, а он не идет.
Но Крачкин уже утопил кнопку, и в кабине, обшитой резными панелями, зажегся свет.
Заработал, удивленно отозвался на явление дворник, точно лифт был вроде радугиникак не зависящей от воли простых смертных.
А мне, Самойлов, ножки не нужны. Крачкин шагнул в лифт, семейное сходство которого с фонарем во дворе было несомненным.
Это тебе ножки нужны, вы за бандитами бегаете. А моя силаздесь, показал он себе на лоб. Лифт, лязгнув, понес его наверх.
Встретились на площадке почти одновременно.
Но ты, Самойлов, конечно, не понимаешь, о чем я, закончил свою мысль Крачкин. Там у тебя ничего нет.
Открывай, приказал дворнику Зайцев. И тот с ключом поднырнул под локоть. Дверь в квартиру, высокая, резная, сестрица дубовых панелей в лифте, была испещрена табличками с именами жильцов: коммуналка. В каждой комнатепо семье, прикинул Зайцев. Всё как везде. Таблички с фамилиями жильцов были деревянные, картонные, а некоторые и вовсе не таблички, а просто клочки бумаги. Только однабогатая и медная. «В. Берг». Бывший владелец всей квартиры, надо полагать. Бывший адвокат, предположил Зайцев, или инженер. Революция от щедрот своих оставила ему одну комнату в его же бывшейнационализированной квартире. И наградила соседями.