К его громадному отвращению, он нашёл свою душу вернувшейся в тело, а это тело барахталось и задыхалось в глубокой воде. Мука соединения была ужасна, но нужно было бороться и за тело. Он чувствовал, что яростно ухватился за мокрый песок и делал громадные шаги, какие делают во сне, чтобы удержаться в водовороте, пока не освободился наконец от власти реки и не упал, задыхаясь, на мокрую землю.
- Не в эту ночь, - на ухо ему проговорил Перу. - Боги покровительствовали нам.
Ласкар осторожно поставил его на ноги, и они зашуршали среди сухих стеблей.
- Это какой-нибудь остров, где в прошлом году была плантация индиго, - продолжал он. - Здесь мы не встретим людей, сахиб, но берегитесь: все змеи на протяжении ста миль выброшены сюда наводнением. Вот и молния, по следам ветра. Теперь мы можем видеть; но идите осторожно.
Финдлейсон был слишком далёк от того, чтобы бояться змей и вообще испытывать какое-либо человеческое волнение. После того как он протёр глаза, он видел замечательно ясно и шёл, как ему казалось, охватывавшими весь мир шагами. Где-то, во мраке времён, он выстроил мост - мост, который тянулся через безграничные пространства блестящих морей; но потоп унёс его, оставив под небесами только один этот остров для Финдлейсона и его товарища, единственных оставшихся в живых из людей.
Беспрестанная молния, извивавшаяся голубыми змейками, освещала все, что можно было видеть на маленьком клочке земли, - кусты терновника, кучку качавшихся с треском бамбуковых стволов и серое сучковатое дерево "питуль", осенявшее индусский храм, на куполе которого развевались лохмотья красного флага. Святой человек, который избрал своим летним местопребыванием этот храм, давно покинул его, а непогода сломала выкрашенное в красный цвет изображение его бога. Финдлейсон и Перу, с отяжелевшими ногами и руками, со слипающимися глазами, споткнулись о выложенный кирпичом очаг и упали на землю под покровом древесной листвы. Дождь и река продолжали бушевать.
Стебли индиго зашуршали; в воздухе распространился запах скота, и появился громадный и мокрый зебу, направлявшийся под дерево. Вспышки молнии освещали трезубец Шивы на боку, дерзкую голову и спину, блестящие глаза, похожие на глаза оленя, лоб, увенчанный венком из поблекшего златоцвета, и подгрудок, почти касавшийся земли.
Сзади него слышался шум - это другие животные пробирались через чащу, звук тяжёлых шагов и громкого дыхания.
- Тут есть ещё кто-то, кроме нас, - сказал Финдлейсон. Он стоял, прислонив голову к дереву и смотря сквозь полузакрытые веки. Он чувствовал себя вполне спокойно.
- Правда, - глухо сказал Перу, - тут есть кто-то, и немаленький.
- Кто же тут? Я не вижу.
- Боги. Кто же другой? Смотрите.
- А, правда! Боги, конечно, боги.
Финдлейсон улыбнулся, и голова его упала на грудь. Перу был вполне прав. После потопа кто же может остаться в живых на земле, кроме богов, сотворивших её, - богов, которым каждую ночь молилось селение, богов, чьи имена были на устах всех людей, богов, принимавших участие во всех делах человеческих? Он не мог ни поднять головы, ни шевельнуть пальцем в охватившем его оцепенении, а Перу бессмысленно улыбался молнии.
Бык остановился у храма, опустив голову к сырой земле. В ветвях зелёный попугай расправлял свои мокрые крылья и громко вскрикивал при каждом ударе грома. Круглая лужайка под деревом заполнилась колеблющимися тенями животных. За быком по пятам шёл чёрный олень - такой олень, какого Финдлейсон во время своей давно прошедшей жизни на земле мог видеть лишь во сне, олень с царственной головой, чёрной, как чёрное дерево, с серебристым брюхом и блестящими прямыми рогами. Рядом с ним, с опущенной к земле головой, с зелёными горящими глазами, с хвостом, постоянно ударявшим по сухой траве, шла тигрица с толстым животом и широкой пастью.
Бык присел у храма, а из тьмы выскочила безобразная серая обезьяна и села по-человечески на место упавшего идола. Дождь скатывался, словно драгоценные камни, с волос на её шее и плечах.
Другие тени пришли и скрылись за пределами круга, среди них пьяный человек, размахивавший палкой и бутылкой с вином. Потом из-под земли раздался хриплый, громкий крик:
- Вода уже спадает. Час за часом вода спадает, а их мост ещё стоит.
"Мой мост, - сказал себе Финдлейсон. - Теперь это, должно быть, очень старинная работа. Что за дело богам до моего моста?"
Глаза его блуждали во тьме, пытаясь разглядеть, откуда слышался рёв. Крокодил - тупоносый меггер, частый посетитель отмели Ганга - появился перед зверями, бешено ударяя хвостом направо и налево.
- Они сделали его слишком прочным для меня. За всю эту ночь я мог оторвать только несколько досок. Стены стоят! Башни стоят! Они заключили в цепи мой поток воды, и моя река уже более не свободна. Божественные, снимите это ярмо! Верните мне вольную воду от берега до берега. Это говорю я, мать-Гунга. Правосудие богов! Окажите мне правосудие богов!
- Что я говорил? - шепнул Перу. - Здесь действительно совет богов. Теперь мы знаем, что весь мир погиб, за исключением вас и меня, сахиб.
Попугай снова закричал и замахал крыльями, а тигрица, плотно прижав уши к голове, злобно зарычала.
Откуда-то из тьмы появились раскачивающийся большой хобот и блестящие клыки, и тихое ворчание нарушило тишину, наступившую за рычанием тигрицы.
- Мы здесь, - сказал низкий голос, - великие. Единственный и многие. Шива, отец мой, здесь с Индрой. Кали уже говорила. Гануман также слушает.
- Каши сегодня без своего котваля! - крикнул человек с бутылкой вина, бросая свою палку; остров огласился лаем собак. - Окажите ей правосудие богов!
- Вы молчали, когда они оскверняли мои воды! - заревел большой крокодил. - Вы не подали признака жизни, когда мою реку заключили в стены. У меня не было никакой поддержки, кроме собственной силы, а её не хватило - силы матери-Гунги не хватило против их сторожевых башен. Что мог я сделать! Я сделал все. А теперь, небожители, всему конец.
- Я приносил смерть. Я развозил пятнистую болезнь из одной хижины их рабочих в другую, и они все-таки не остановились. - Хромой осел с разбитым носом, вылезшей шерстью, кривоногий, спотыкаясь, выступил вперёд.
- Я извергал им смерть из моих ноздрей, но они не останавливались.
Перу хотел подняться, но опиум сковывал его члены.
- Ба! - сказал он, отплёвываясь. - Это сама Ситала, Мать-оспа. Есть у сахиба платок, чтобы закрыть лицо?
- Не помогло! В продолжение целого месяца они дарили мне трупы, и я выбрасывал их на отмели, а работа их все продвигалась. Демоны они и сыны демонов! А вы оставили мать-Гунгу одну на посмешище их огненной колесницы. Правосудие богов на этих строителей мостов!
Бык прожевал жвачку и медленно ответил:
- Если бы правосудие богов настигало всех, кто смеётся над священными предметами, на земле было бы много тёмных храмов, мать.
- Но это больше чем насмешка, - сказала тигрица, протягивая лапу. - Ты знаешь, Шива, и вы также, небожители, вы знаете, что они осквернили Гунгу. Они, конечно, должны быть отведены к истребителю. Пусть судит Индра.
Олень отвечал, не двигаясь:
- Как долго продолжалось это зло?
- Три года по счёту людей, - сказал крокодил, плотно прижавшись к земле.
- Разве мать-Гунга собирается умереть через год, что так стремится отомстить сейчас же? Глубокое море ещё только вчера было там, где она течёт теперь, а завтра - как считают боги то, что люди называют временем - море снова покроет её.
Наступило долгое безмолвие; буря улеглась, и полный месяц стоял над мокрыми деревьями.
- Судите же, - угрюмо сказала река. - Я рассказала о своём позоре. Вода все спадает. Я не могу ничего больше сделать.
- Что касается меня, - то был голос большой обезьяны, сидевшей в храме, - мне нравится наблюдать за этими людьми, вспоминая, что и я строила немало мостов во время юности мира.
- Говорят, - прорычал тигр, - что эти люди явились из остатков твоих армий, Гануман, и потому ты помогал им.
- Они трудятся, как трудились мои армии, и верят, что их труд прочен. Индра слишком высоко, но ты, Шива, знаешь, что земля покрыта их огненными колесницами.
- Да, я знаю, - ответил бык. - Их боги научили их этому.
Среди присутствующих раздался смех.
- Их боги! Что знают их боги? Они родились вчера, и те, кто создал их, вряд ли успели остыть, - сказал крокодил. - Завтра их боги умрут.
- Ого! - сказал Перу. - Матушка-Гунга говорит дельно. Я сказал это падре-сахибу, который проповедовал на "Момбассе", а он попросил Бурра Малума заковать меня за грубость.
- Наверно, они делают такие вещи, чтобы быть угоднее богам, - снова сказал бык.
- Не совсем, - выступил слон. - Они делают это для выгоды моих "магаджунс" - моих толстых ростовщиков, которые поклоняются мне каждый новый год, когда рисуют моё изображение на первых страницах своих счётных книг. Я смотрю через их плечи при свете ламп и вижу, что имена в этих книгах - имена людей из далёких мест, потому что все эти города соединены между собой огненными колесницами, и деньги быстро приходят и уходят, а конторские книги становятся толсты, как… как я. А я - Ганеса, приносящий счастье - благословляю мои народы.
- Они изменили лицо земли - моей земли. Они убивали и строили новые города на моих берегах, - сказал крокодил.
- Это только перемещение грязи. Пусть грязь копается в грязи, если это нравится грязи, - ответил слон.