Теперь же эти манипуляции были до крайности очевидными.
"Слышишь, - хотел я крикнуть, - Я ведь всё ещё твой хозяин!"
Но смолчал. Я не был ему хозяином, и никогда, по сути, им не являлся. Пузатый Тоторо с глуповатой улыбкой, он просто от всей души влюблён в человечество, чтобы обижаться на дурацкие прозвища... кто из нас ещё слуга -- большой вопрос. Само это наименование, "слуга", теряет всякое негативное значение, если твои обязанности доставляют тебе только радость.
Конечно, он не хотел меня напугать или показать своё превосходство. Можно снова завести старую песню: меня, мол, теперь не так-то просто увидеть, но скорее всего меня просто мягко, ненавязчиво хотели подтолкнуть к тому, чтобы вернуться.
- Но я не вернусь, - сказал я. - Мне больше нечего там делать.
Разочарование было настолько явно, что я практически ощутил его прикосновение к коже. Услышал хруст суставов, трение друг о друга сочленений и мускульных жгутов, когда плечи двинулись в грустном пожатии. Голова раскалывалась от попыток осознания -- насколько же он огромен, насколько значителен. Все эти сотни секторов, вертикальные и горизонтальные плоскости, что ограничивают в пространстве громоздкую и вместе с тем юркую и почти прозрачную в построенном им мире фигуру, псевдомышечные ткани, нервную и кровеносную системы, по которым скачут сигналы и передвигаются чудовищные массивы энергии. Нельзя забывать и о том слое, которым он осмысливает происходящее. О пространстве.
Внимание этой махины сейчас сосредоточено на мне одном. И -- в это сложно поверить - грустит она тоже обо мне! О маленьком, ничтожном, одиноком сознании...
Какое-то непонятное чувство сдавило мне сердце. Испугавшись, я попытался воткнуть лопату в почву между своими ушами и обнаружил, что под прочным на вид дёрном хлюпает топь. Оказывается, я был готов расплакаться -- вместе с ним.
Поразительно. Своим искромсанным зрением, единственным оставшимся глазом я наблюдал существо, о котором подозревали, которое обсуждали, но, в большинстве, о чьём существовании даже не задумывались. Зачем бы мизинцу на мальчишеской ноге, пусть даже самому любопытному в мире мизинцу, тёртому калачу, который не раз попадал между дверью и косяком, всерьёз задумываться о существовании мальчика?
Дальнее окно внезапно разродилось картинкой. Она проступила из темноты, будто кто-то подкрутил ручку контраста. Что-то большое, уходящее к самому горизонту, лежащее плотно, как ртуть... "Может, вода?", - подумал я растерянно. Никогда не видел столько лежащей спокойно воды. В пространстве было полно её образов, но в каждом она представала в виде бурной, опасной стихии...
Может, она мертва? Мёртвое море, или вроде того?
Наблюдатель жизнерадостно шагал по берегу к самой его кромке, и вот линия песка уплывает за грань видимости. Остался горизонт, слегка покачивается, будто крылья крупной птицы в полёте. Тишина настолько ощутима, что на ней, как на единственной струне какого-то музыкального инструмента, казалось, можно сыграть простенькую мелодию. Эта картина таила первобытный ужас, такой плотный и насыщенный, что даже грусть отошла на задний план. Как будто заглядываешь в пропасть, или же в пасть дикого зверя. Или в глаза человека, который готов убить. Не могу говорить с уверенностью -- я сам знаю о таких вещах только из фильмов. Сейчас другое время и другие страхи.
Я вдруг обнаружил в своих руках и ногах пульсирующую боль, а вместе с ней -- потерявшуюся было чувствительность. Повинуясь импульсу, бросился прочь, юркнул в санузел, где поблёскивала, будто насекомое со сложенными на спине крыльями, санитарная капсула. Зеркальные стены продемонстрировали мне себя со всех возможных ракурсов, хитрые приспособления для гигиены вздрогнули в своих держателях. Я задвинул дверь, оставшись в плотной темноте. Сел, привалившись к дверям, и постарался заизолировать, закольцевать мысли. Но они настойчиво лезли в голову. Знать бы, через какое отверстие, заткнуть бы его пальцем...
Может всё это быть сном? Кошмаром? Иногда они могут быть необычайно реальны.
Я едва услышал, как пришла Нэни. Но чтобы выйти из санузла, нужно было проявить недюжинную силу воли. Что, если я сейчас выйду, а там всё, как я привык? Тогда придётся смириться с мыслью о кошмаре...
Гортань решила продемонстрировать, как она умеет подражать птичьим голосам. Казалось, изнутри её закатали в полиэтиленовую плёнку, скрипучую и бесполезную в вопросах звукоизвлечения. Наконец прозвучало что-то отдалённо напоминающее человеческий голос:
- Я здесь!
- Что ты там делаешь?
- Меня гнобит моя же собственная квартира! - почти заверещал я.
Послышались торопливые шаги. Я почувствовал, как дверь снаружи пытаются открыть, и изо всех сил на неё налёг.
- Да отпусти же! Это всего лишь я.
- Хорошо, - я несколько раз глубоко вдохнул, - я выхожу.
Выбираясь наружу, я стукнулся о верхнюю часть косяка, которая словно стала немного ниже. Это походило на подзатыльник с посылом, мол: "Опомнись уже! Хватит развешивать сопли и нести чепуху".
Нэни отступила, давая мне пройти. Вокруг снова день, окна, как ни в чём не бывало, транслировали его в усталых городских красках. Небо в зеркалах казалось необыкновенно близким, как будто его затянули яркой драпировкой, а земля, напротив, необычайно далёкой.
- Сегодняшнее наше общение будет состоять в основном из восклицательных знаков, - мрачно пообещал я.
Нэни в жакете и в брюках: мода давностью более чем несколько десятков лет характерна для натуралов. Через локоть перекинуто ярко-жёлтое пальто, вместо головного убора - шарф, который она спустила на шею. Голова натёрта каким-то маслом, от макушки разбегаются концентрическими кругами красные узоры. Похоже на боевую раскраску. А сверху - на мишень для игры в дартс.
Я сдержал ухмылку. Спросил:
- Как дела?
Девушка причмокнула губами. Какие же красивые на них бороздки... Губы, может, чересчур маленькие, но бороздки и складочки идеальны: создают узор, идеально совпадающий с представлением о прекрасном в моей голове.
- Ты только сейчас кричал так, будто тебя насилуют без соответствующего разрешения, а теперь спрашиваешь, как дела?
- Я теперь как выстроенный паршивым архитектором портал. То и дело качаюсь, сбою, теряю текстуры и путаю аватарки, в общем, доставляю проблем окружающим.
Нэни покачала головой. Она сложила пальто на спинку кресла, и я из вредности решил не отрывать от него взгляда: выпучил глаз, подал вперёд подбородок. Только бы не моргнуть... лишь бы помешать исполнять ему служение.
- Завтракать? Ты почти ничего вчера не ел.
- Как ты... - я не слышал, чтобы Нэни открывала дверцу милмодуля, и не сразу сообразил, что его содержимое можно проверить через линзу. - А... Бене-гессеритские штучки.
- Что?
- Забудь. Просто одна старинная книжица. Ты не читала - она не слишком популярна сейчас.
Нэни смерила меня уничижительным взглядом: кому, как не ей, "дурику", не знать и интересоваться старинными книжицами. Дулась ровно четыре секунды, потом подошла и коснулась залепленной глазницы.
- Не болит?
- Очень хорошее обезболивающее.
Девушка шмыгнула носом, сочувственно меня разглядывается.
- Как оно чувствуется?
- Как будто туда наложили каши.
За спиной Нэни её пальто взмыло в воздух, словно повисшее на невидимых плечиках, и, нахально помахивая рукавами, подалось в сторону шкафа. Я замолотил руками по воздуху.
- Не смей сбрасывать меня со счетов! Я ещё здесь!
Девушка подпрыгнула, уголки губ её посерели, как будто оттуда отхлынула кровь. Пальто, съёжившись, будто собираясь сжаться в жёлтый ком и тем самым стать незаметнее, шмыгнуло за отъезжающую панель в прихожей.
- Да что с тобой такое? - в сердцах сказала Нэни, и на миг я увидел за пластиковым блеском натёртого воском лица настоящего, живого человека.