- Мои эйтары только и ждут сигнала. Я сегодня осмотрю всё вокруг и найду нарисованный на схеме тайный выход. Могу хоть сейчас отправиться...
- Не спеши, - согласно кивнул правитель Сивельгарда, аккуратно приглушив энтузиазм Бьёрна. - Дождись темноты. Не надо лишний раз попадаться на глаза эринейцам. А пока можно и отдохнуть. Гляди, какие нам хоромы предоставили! - дильфар повёл рукой, указывая на украшенные барельефом стены, по которым вились золотые лозы, расцветали диковинные цветы и летали сказочные птицы. - Красота!
Вся эта показная роскошь не вызывала у Бьёрна никаких восторженных чувств. Он не чувствовал в ней самого мастера, только его магию - искусную, тонкую, хитросплетённую, но всё равно неживую. Да в свистульках Идена и то больше души!
- Ничего красивого я здесь не вижу, - угрюмо буркнул он. - Они, поди, забыли как резец или топор в руке держать! Мебель и та магами сколочена. Я тебе таким дерьмом весь вархейм* могу забить. Только захочет ли на ней кто-то сидеть?
- Так уж и весь вархейм? - лукаво заломил бровь Горд, покосившись на стену рядом, откуда на него красивыми грустными глазами смотрела грациозная лесная лань. - А такое тоже можешь?
И хотя Бьёрн точно знал, что дильфар его провоцирует, удержаться не смог. Уж больно чесалось оставить эринейцам «доброе» напоминание о себе.
- Лучше могу! - ухмыльнулся он, и ударил в стену своей силой, чётко представив, какую картинку хочет получить в итоге.
По алебастровой штукатурке поползла синяя искрящаяся волна магии, и на месте пугливой лани появилась звериная морда - лохматая и свирепо оскаленная.
Горд изумлённо отпрянул от художества племянника, несмешливо заметив:
- На тебя похож. Ты испортил Эурезе стену!
- Ничего не испортил, - довольно заявил тот. - Будет ей памятка: здесь был я, ваш зять!
- Бьёрн, - задорно окликнул его Воле. - А давай ей тут про всех нас напоминание оставим?
- Ага, - поддержал его Орфрид. - Чтоб как только вошла, так сразу и в обморок от напоминания грохнулась.
- И желательно, чтобы они твою красоту потом даже с магией содрать не могли! - поддакнул ему ещё один побратим.
- А ну тихо! - беззлобно шикнул на них Горд. - Как дети малые! Дома дурачиться будете. У нас здесь ещё дело незаконченное, так что ведите себя хорошо. И сядьте, поешьте!
- А это вообще жрать не опасно? - кивнул на длинный, заставленный едой стол Воле. - Что как оно отравленное?
- Ты от стряпни своей Ранди до сих пор не завернулся, а всё о каких-то ядах переживаешь! - насмешливо подмигнул ему Бьёрн, и кайгены, хоть раз пробовавшие жутко солёную или острую похлёбку супружницы Волса, зашлись весёлым хохотом.
Насупив густые тёмные брови, Воле метнул в Хранителя полный обиды взгляд и в сердцах буркнул:
- Я посмотрю, чем тебя твоя магичка кормить будет! И сможешь ли ты это переварить!
Бьёрн замер, свирепо уставившись на парня, и тот, виновато опустив серые со стальным отливом глаза, неловко передёрнул плечами:
- Прости оэн*, я не со зла это сказал. Просто не люблю, когда мою Ранди обижают. Может она и не лучшая в Сивельгарде стряпуха, но меня устраивает.
Он был прав. Кому какое дело, отчего у зеленоглазой и улыбчивой жены Волса, с утра до вечера поющей, словно сладкоголосая птичка, постоянно пригорали то каши, то жаркое? Главное, что смотрела она на своего мужа, как на ясную зорьку, а пела так красиво, что и сам Бьёрн, нередко проходя мимо их дома заслушивался.
Ему вдруг стало стыдно за свою неудачную шутку и, протянув побратиму ладонь в знак примирения, он произнёс:
- И ты меня прости. Не хотел тебя обидеть. Твоя Ранди замечательная хозяйка, а когда поёт, так можно не только о еде забыть, но и о том, куда шёл.
- Это верно! Вот бы сейчас её послушать, - согласно закивали все мужчины, и губы Волса тронула мечтательная улыбка, совершенно не подходящая облику сурового и хмурого кайгена.
Где-то глубоко в душе Бьёрна шевельнулось что-то похожее на зависть. Неправильная и необоснованная. Кто же виноват в том, что по возвращению домой Волса ждут ласки и объятия жены, а его, Бьёрна... Впрочем, кайген и думать не хотел о том, что его ждёт.
****
В заполненной прислугой и швеями комнате царила тихая и мрачная атмосфера, как будто мне шили не свадебное платье, а поминальный саван.
Женщины со скорбными, унылыми лицами хлопотали вокруг меня, ловко примётывая по месту выкроенные куски ткани. Общались они между собой шёпотом или знаками, опасаясь, что их болтовня спровоцирует у меня истерику. Напрасно. Оплакивала мою загубленную жизнь только Лютея, периодически исчезая за ширмой и появляясь оттуда с опухшим от слёз носом и красными глазами.
Мне уже было всё равно. Пустым сухим взглядом я смотрела, как за окном хаотично кружат пушистые снежинки, бьются о стекло, тщетно пытаясь ворваться в комнату, наполненную светом и теплом, и не понимают, что там их ждёт погибель.
Мне виделась в этом какая-то аллегория и схожесть с собой. Я как те снежинки медленно падала в неизвестность. Пугающую и безрадостную.
- Госпожа, мы закончили. Желаете на себя посмотреть? - одна из девушек услужливо застыла передо мной с круглым бронзовым зеркалом, но я даже не повернула в её сторону голову, продолжая смотреть в окно.
- Нет.
- Платье будет готово к утру, - будто мне было не всё равно, заметила она, помогая снимать с меня остальным служанкам смётанный брачный наряд.
Отрешённо кивнув, я переступила через лужицу белой ткани, съехавшей к моим щиколоткам, и как только женщины вышли из комнаты, облегчённо выдохнула.
Позади раздалось тихое сопение Лютей. Подбирая разбросанные по полу обрезки лент и лоскутов, она тихо давилась слезами, изо всех сил стараясь на меня не смотреть.
- Перестань. И так тошно, - устало выдохнула я. - Принеси мне лучше воды. Во рту пересохло.
Девушка кивнула, на миг замялась, а потом рухнула передо мной на колени, прижавшись губами к изуродованным пальцам на моей правой руке.
- Как же это, госпожа? Что же это делается? За что же вас этим извергам на поругание? Как подумаю, что мне завтра постель стелить для вас и этого... Жить не хочется!
Сердце ухнуло вниз, а ладони вмиг стали липкими и холодными. О том, что случится завтра я вообще старалась не думать, потому что меня начинало лихорадить и колотить мелкой дрожью. Не такой я себе представляла свою первую брачную ночь.
- Хватит плакать, - грустно погладив голову преданной и верной служанки, вздохнула я. - Ты меня расстраиваешь. Иди собирай сундуки, Лютея. У тебя не так много времени для этого осталось.
Встав с колен, девушка горько всхлипнула. Послушно кивая головой, она покинула мои покои, и опустошающая тишина легла мне на плечи тёплым пледом. Как долго ещё будет доступна мне эта маленькая привилегия думать и грустить в одиночестве?
Проследовав к окну, я взобралась с ногами на подоконник, подтянула к груди колени, тоскливо обводя взглядом улицу. Серая тень внизу привлекла моё внимание, и я не сдержала судорожного вздоха, узнав в запорошенном снегом парне, неотрывно глядящем в мои окна, Ральфа.
Я расторгла с ним помолвку через неделю после того, как пришла в себя и поняла, что от меня осталось. Поверил ли он моим жестоким словам, будто я его не люблю и никогда не любила - не знаю, но с тех пор он никогда больше ко мне не заходил, только подолгу стоял под моими окнами, заглядывая в них со смирением и щемящей тоской.
Сейчас мне хотелось плакать, глядя на нахохлившегося, словно замёрзшая птица парня и сказать ему, что я никогда не заслуживала такого хорошего мужа как он.
Заметив меня в окне, Ральф плотнее укутался в полы своего плаща и, резко развернувшись, пошагал в сторону конюшен.
Моё разбитое сердце тоскливо заныло, и я вдруг уцепилась взглядом за удаляющуюся фигуру Ральфа, как за спасительную соломинку.
Почему я должна отдавать своё целомудрие дикарю, который не испытывает ко мне ничего кроме ненависти? Я имею право хоть раз в жизни почувствовать, что значит быть любимой женщиной. И плевать, что со мной сделает кайген, когда об этом узнает.