Всего за 154.9 руб. Купить полную версию
Ой!!!
Мужские ладони сжали гибкий стан, бедра, и лоно вновь наполнилось жаром. Отпрянув, Настя застыла, продлевая пряный накал страсти, и, не выдержав, задергалась, застонала, закрыла глаза, отдаваясь томной любовной неге, лучше и слаще которой, наверное, не было ничего в этой жизни.
Бедный отец Амвросий
Ах
Дергаясь и изгибаясь, словно быстроногая лань, девушка вновь прижалась к груди мужа затем открыла глаза и снова закрыла, ощущая, как волна удовольствия вновь накрывает ее и супруга.
Они так и пропустили вернувшийся с дальнего похода стругне заметили, проглядели, да ведь не до того и было, какой там струг, когда тут
Струг увидали, уже подойдя к острогу.
Вернулись, выпуская из руки горячую ладошку супруги, атаман улыбнулся. Надеюсь, не пустые.
Да ну, Настя повела плечиком. Пустые уж не вернулись бы. Наверняка с добычею. Вон, какие бегают радостные.
И в самом деле, вернувшиеся казаки Силантия Андреева швартовали струг с шутками-прибаутками, а вот уже, перебросив мостки, принялись таскать бивни.
Стойте, стойте! замахав руками, закричал атаман. Куда выгружаете-то? Все однодень-два, и обратно грузить! Настя ты домой иди, а я тут я тут распоряжусь.
Домойэто пока было сказано довольно сильно. Все казаки ютились в крепости, в башнях, на разных ярусах, и вот только сейчас, в конце весны, решились ставить избы. Первую, конечно, для атаманской семьисруб уже стоял ладный, а вот крышу еще тесом не успели покрыть, затянули пока шкурой нуера, да еще нужно было ладить печь, здесь, на взморье, погода держалась прохладная, а зимой хотя особых морозов и не было, но все ж таки выпадал снег.
За лето все женатые ватажники задумали поставить себе избыи кормщик Кольша Огнев с недавно разродившейся дочкой белотелою Авраамою, и Матвей Серьга с Митаюке-нэ, и молодой Ухтымка с Тертятко. Даже вечный насмешник немец Штраубеи тот захотел отдельную избу, чтобы было куда привести осанистую, дававшую всем от ворот поворот Онисью. А вот Маюни об избе не думал, и вовсе не потому, что маловат еще, что не допускает его покуда к себе ненаглядная Ус-нэ Устинья. Зналпридет время, уж всяко чум запросто сладит или хижину.
Молодые казаки, конечно, женатым завидовали, и по этому поводу полегоньку назревало в остроге тихое мужицкое недовольство, рано или поздно грозившее вылиться в открытый бунт. Женщин все ж таки на всех не хватало, да и те, что имелись, оказались в ватаге случайнорусских дев отбили еще в Кашлыке, освободили из полона татарского, вот они и прибились с тех пор к казакам, еще появлялись ненецкие девки, многие из которых, увы, были убиты колдунами и менквами, впрочем, большая часть, как подозревал атаман, благополучно вернулась в родные свои стойбища, ведь ватажники пленниц хоть и пользовали, да не стерегли. Ежели не любо, так пусть на все четыре стороны катятся, ловить их не собирался никто. Вот и полоняницы сир-тя сбежали к своим потихоньку, только две и остались, те, что любовь свою нашли, а точнее дажесами и создали. Тертятко-нэ, правда, сильно привязалась к своему Ухтымке, да и юная колдунья Митаюки мужа своего, Матвея Серьгу, жаловала и всячески ублажала. Носебе на уме была и очень хотела власти.
И еще появлялись иногда в остроге странные особыто молодая смуглявая полонянка сир-тя, то справная светлоокая казачка Елена, коей в отряде отродясь не было, а тостаруха, страшная, словно смерть. Старуху эту, колдунью Нине-пухуця, сами же казаки и спасли когда-то от лютой казни, когда так вовремя напали на селение Яхаивар. Оттуда же, из этого селения, были и Митаюки с Тертятко. Но только Митаюки знала-ведала, что и странная смуглянка, и непонятно откуда взявшаяся казачка Елена, и Нине-пухуцясуть одно и то же явление, три стороны единого целогозлобной трехсотлетней ведьмы. Знала о том Митаюки-нэ, но никому не говорила и вовсе не потому, что старую колдунью побаивалась.
Возле крепости, прямо напротив башен, возвышалась красивая одноглавая церковь Святой Троицы, срубленная казаками «в лапу» еще в старом остроге и теперь любовно перенесенная в новый. В церкви этой с охоткою правил службу ватажный священник, отец Амвросийеще не старый, слегка за тридцать, опытный воин и неистовый проповедник с пронзительным взглядом синих, как небо, глаз. Широкие плечи, окладистая светло-русая борода, волосы пышною гривойлюбо-дорого посмотреть а вот попадьи, матушки, у отца Амвросия, увы, не было, вовремя обжениться не успел и теперь вот маялся, каялся и молился, особенно после того, как стала являться к нему смуглая крутобедрая дева. Обычно являлась та обнаженной и вытворяла такое, что молодой священник не в силах был совладать со своей плотью о чем потом сильно жалел и беспрестанно замаливал грех. Вплоть до новой встречи.
Знал, что наваждение это, морок, посланное бесовское наваждение знал, молился но покуда ничего с собой поделать не мог. Однакопытался. Еще недели две назад присмотрел отец Амвросий небольшой островок, куда мористее, нежели тот, где стоял острог Святой Троицы. Совсем маленький был островок, саженей десять на тридцать, скалы, камень, но и трава росла и даже несколько сосенок. Вот там-то, среди сосенок, и решил священник поставить небольшую часовенку, пустынь, куда бы время от времени мог удаляться, очищая душу и разум. Дело сие отец Амвросий ладил вдвоем с добровольным своим помощником и пономарем, нескладным, с покатыми плечами, малым Афоней по прозвищу Спаси Господи (верным клевретом, как выразился однажды мекленбургский наемник и справный казак немец Ганс Штраубе). Сплавали на ношве на островок, нарубили, ошкурили сосенки, оставили сушиться на ветерке да на солнышке, теперь вот осталось сложить сруб.
Вот уж туда-то, в часовню, как надеялся священник, уж никак не доберется проклятая бесова девка! Да и не узнаетоткуда? насчет островка и часовенки отец Амвросий с Афоней особенно-то не распространялись, держали языки за зубами.
Нынче же священник как раз уплыл в пустынь, но уже вскорости должен был вернутьсяуже небось узрел струг. А как без молитвы святой отправить казачков к Печоре-реке по бурному морю? Вестимо, никак. Вот и не собирался отец Амвросий бросать свою паству на произвол судьбы, просто ненадолго отлучилсямолился, каялся.
А старая ведьма Нине-пухуця бродила тенью неслышною по болотамсильно ее интересовала сила бородатого русского бога, прозываемого Иисус Христос, в эту силу верил и ее использовал, отметая все чары сир-тя, красивый и сильный русский шаман Амвросий так почему бы не попользоваться столь чудесной силой и ей, Нине-пухуця, обреченной могучими колдунами на позорную и лютую смерть? Ее собственное колдовство да волшебство русского богавот и выйдет такая сила, что мало не покажется даже самым сильным колдунам! И тогда И тогда народ сир-тя наконец пробудится от векового сна, отвратится неги и праздности, ибо в этом мире выживут только сильные, только те, кто ищет войны, кто не жалеет кровини своей, ни чужой. Такие, как эти неистовые бледнокожие дикариказаки-ватажники, такие, каким был когда-то древний народ колдунов. Да, великие предки сир-тя вынуждены были бежать от сильных и могущественных врагов. Но они не сидели сложа руки, не плакали, не стенали. Они познали древнюю мудрость, обрели колдовство, создали и зажгли яростное второе солнце, дав новую жизнь этой суровой северной земле!
Тертятко-нэ, вернулся ли славный муж твой? ведьма Нине-пухуця, незаметно для караульщиков миновав ворота, объявилась за спиной смуглолицей девы, радостно ожидающей возвращенья супруга в отгороженном оленьей шкурой углу на втором ярусе воротной башни.
Ой девушка обернулась увидев перед собой обычную белолицую казачку коих постоянно друг с дружкой путала.
А что? Девки русские все бледные, как поганки, с лицами вытянутыми, словно у длинноголова, глаза у всех одинаковыевыпученные, круглые, словно у сойки. Так как тут не перепутать таких пучеглазых?
Вот и сейчас Тертятко, как звать эту деву, не вспомнила. Лишь махнула рукой да на всякий случай улыбнулась:
Да, вернулся уже светлоокий супруг мой. Приплыли. Сейчас большую лодку погрузят идомой, сюда явится. Буду лепешки печь!
Лепешкиэто хорошо, улыбнулась ведьма.
Затмить рассудок Тертятко для нее не стоило совсем ничего иное делоМитаюки-нэ, но та и в доме девичества подавала большие надежды в отличие от своей бесталанной подружки.