Дженнифер Доннелли - Сестрица стр 7.

 Это не имеет отношения к делу, сударь!

 Удовольствие имеет отношение к любому делу, сударь!  возразил Шанс.  Что вы будете вспоминать на смертном одре: сожженные снасти и выбитые стекла или прекрасную диву в мокром насквозь платье, облепившем каждый изгиб роскошного тела, и ее великолепный голос, который заглушил и пушечный выстрел, и треск жадного пламени? Пусть счетоводы подсчитывают убытки, а скряги дрожат над своими монетами. Мы же будем считать секунды восторга и копить минуты радости!

Капитан, за время пути выслушавший немало подобных речей, только ущипнул себя за переносицу.

 Скажите мне одно, маркиз: как именно стеклянный глаз боцмана попал в лапы обезьяны?

 Мы с боцманом играли в карты. Я поставил пять дукатов против его стеклянного глаза. А он, глупец, вынул свой глаз и зачем-то положил его поверх монет. Скажите, капитан, видели вы такую обезьяну, которая не соблазнилась бы блеском стеклянной игрушки?

Капитан сделал движение в сторону Нельсона, который укрылся на плече Шанса.

 А ущерб мне с обезьяны взыскивать?

Шанс опустил руку в мешок, лежавший у его ног на палубе, и вынул оттуда туго набитый кожаный кошель.

 Этого довольно?  спросил он, опуская его в руки капитана.

Тот открыл кошелек, пересчитал монеты и кивнул.

 Трап сейчас спустят,  сказал он.  В следующий раз, маркиз, когда вам вздумается совершить морскую прогулку, прошу выбрать другое судно.

Но Шанс уже не слушал его. Повернувшись к капитану спиной, он проверял, вся ли его свита в сборе. Они были нужны ему все до единого. Ведь он направлялся в деревню. Где, как известно, отсутствуют оперные театры. И вообще театры, а также концертные залы. Да что там театры, в деревне кофеен и тех не сыщешь, не говоря уже о кондитерских, книжных лавках и ресторациях. И как ему, спрашивается, прожить там хотя бы пять минут без своих музыкантов, без актеров и акробатов, без дивы, без балерин, волшебницы, гадалки, глотателя огня, шпагоглотателя, ученого и повара?

 Стоп! Повара нет!  воскликнул Шанс, пересчитав всех по головам. И поглядел на Нельсона.  Где он?

Обезьянка зажала лапками рот и раздула щеки.

 О нет, только не это,  простонал Шанс.

В это мгновение на палубу, откуда-то со стороны кормы, вышел, пошатываясь, лысый коротышка в черном кожаном плаще до пят, с ярко-красным платком вокруг шеи. Вид у него был помятый, взгляд мутный. Физиономия своей серостью напоминала недельную кашу.

 Морская болезнь,  сказал он, приближаясь к Шансу.

 Морская болезнь? Так вот как по-французски будет «Вчера я опять нажрался»?  ответил Шанс, поднимая бровь.

Повар болезненно моргнул:

 Обязательно так орать?  И он уперся лбом в планшир.  Какого черта они там возятся с трапом? Куда мы едем? Скажите мне, что в Париж.

 Боюсь, что нет. Нас ждет Сен-Мишель.

 Никогда о таком не слышал.

 Это в провинции.

 Терпеть не могу провинцию. Что мы там забыли?

Пальцы Шанса впились в планшир. Он вспомнил карту той девушки. Изабель, так, кажется, ее зовут. Конец ее пути вспыхнул у него перед глазами. Кровавые кляксы. Росчерки на пергаментеяростные, будто нацарапанные рукой безумца.

Ему пришло в голову, что последнее как раз недалеко от истины.

 Его еще можно изменить, ее путь,  прошептал он.  Это в моей власти. И я это сделаю.

 Какой путь?  спросил повар.  О чем ты говоришь? Почему ты

Но он не договорил. Что-то внизу привлекло его внимание. Шанс проследил за взглядом повара.

По людной улице, сразу за доками, стремительно катила черная карета. В ней сидела женщинаморщинистое бледное лицо в окне экипажа походило на портрет в раме. Почуяв, должно быть, что на нее смотрят, старуха подняла голову. И взглянула в упор на Шанса. Ее серые глаза смотрели безжалостно, и Шанс понял, что ему предстоит нешуточная битва, пощады в которой ему не видать, хотя он и не станет просить о ней.

Повар набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул.

 Мы здесь из-за нее, так?  сказал он.

Шанс кивнул.

 Ничего хорошего. Онахудшая из той троицы, а это что-нибудь да значит. Зачем она здесь? И зачем здесь мы? Скажешь ты мне, наконец, или нет?

 Чтобы сражаться,  ответил Шанс.

 Ради чего на этот раз? Ради золота? Славы? Или твоей гордыни?  язвительно спросил повар.

Проследив за тем, как экипаж Судьбы скрывается за поворотом, Шанс ответил:

 За девушку. Мы будем сражаться за ее душу.

Повар кивнул:

 Так бы сразу и сказал. Ради такой цели и повоевать не грех.

Мутный взгляд повара прояснился; на смену невнятности пришла решимость. Сунув два пальца в рот, он свистнул так, что у всех вокруг уши заложило. И отошел, рявкнув злополучному матросу, который подвернулся по пути, чтобы тот спускал трап, да поживее. Волшебница, акробаты и другие люди из свиты Шанса, до тех пор бесцельно толокшиеся по палубе, подхватили свои пожитки и поспешили за ним. Шанс тоже поднял с палубы мешок, забросил его на плечо и последовал за ними. Чтобы выиграть эту битву, нужно все время быть на шаг впереди Судьбы, а он уже уступил ей добрый десяток.

Глава 13

Изабель, потная, грязная, избитая, наклонилась в седле вперед и обратилась к коню:

 Маман уже собиралась продать тебя, Мартин. Ты об этом знаешь? На живодерню, чтобы там из твоих костей сварили клей. Это я ее остановила. Пожалуй, тебе стоит об этом подумать.

Старый, медлительный и злой, конь Мартин обладал еще раздутыми боками, разбитыми копытами и способностью на удивление ловко и быстро кусаться, но других лошадей у Изабель не было.

 Ну, вперед,  понукала она его и ударяла пятками ему в бока.

Она хотела пустить коня рысцой по хозяйственному двору. Но у Мартина были свои соображения на этот счет. Обиженный, он с места срывался в короткий галоп, потом вдруг вставал как вкопанный, и девушка летела кувырком через его голову. Вот и теперь она больно ударилась о землю, перекатилась на спину и застонала, лежа в грязи.

За это утро Мартин уже трижды выбросил ее из седла. Вообще-то, Изабель была отличной наездницей, но теперь ей приходилось учиться этому искусству заново. Дело в том, что она не могла правильно распределить свой вес на стременах. Правой ноге не хватало опорытам, где раньше подставку стремени обхватывали пальцы, теперь была пустота. С трудом удерживая равновесие, она не могла управлять Мартином, когда тот пятился, брыкался или просто упрямо останавливался, вот как сейчас.

Падения ее не пугали. Грязь на лице, синяки, больвсе это было ей безразлично. Даже наоборот: это отвлекало от мыслей об Элле. О том, что Элла больше не с ними, что она выиграла. Что у Эллы есть теперь все, а у нее, Изабель,  ничего.

Она все еще лежала на земле, глядя в небо, по которому быстро скользили облака, когда над ней склонилось лицо, перекрыв ей вид.

 Сколько раз ты сегодня упала?  спросила Тави. И, не дожидаясь ответа, добавила:  Ты так убьешься.

 Если мне повезет.

 Прекрати. Ты больше не можешь ездить верхом.

Страх лужицей собрался в животе Изабель. Нет. Неправда. Она не позволит этим словам стать правдой. Верховая ездавсе, что у нее осталось. Только это поддерживало ее, когда заживала ступня. Когда она привыкала хромать, а не ходить. Когда разбегались слуги. Когда Маман запирала ставни на окнах опустевших комнат и закладывала засовами лишние двери. Когда сорные травы стали расти на каменной ограде дома.

 Зачем ты вышла?  спросила она у Тави. Сестра предпочитала отсиживаться в доме, наедине с книгами и уравнениями.

 Сказать тебе, что нам пора на рынок. Откладывать больше не получится.

Изабель моргнула:

 Плохая идея.

По округе ходили слухи. О том, как они примеряли хрустальную туфельку и чем пожертвовали, чтобы в нее влезть. Об Элле и о том, как они обращались с ней. Дети прибегали к их дому и швыряли в стены комьями грязи. А один человек даже запустил камнем в окно. Изабель знала, что поход в деревню закончится неприятностями.

 Предложи что-нибудь получше,  возразила Тави.  Где нам, к примеру, взять сыр? Ветчину? Масло? Хлеб и тот несколько недель как кончился.

Изабель вздохнула. Поднялась с земли, отряхнулась.

 Придется взять тележку,  сказала она.  Не пешком же идти. Не с нашими