Всего за 199 руб. Купить полную версию
Дурак ты старый, чему сына учишь? Ругаетесь ведь как сапожники.
Но тот лишь отмахивался:
Да ладно, Ань, чего ты право? Он вон уже какой лось вымахал, кумекает, небось, в этом побольше нашего
А на следующее утро они улетели. Вместе с дядей Артемием, по срочному вызову на какой-то астероид близ Кузбастуса. Пообещав, правда, через день вернуться.
Увы. Не вернулись. Все трое.
Их глайдер пропал с диспетчерских экранов за двадцать километров до космодрома. И по какому-то совершенно дикому стечению обстоятельств его не могли обнаружить в течение почти трех часов. Сигналов бедствия исчезнувший транспорт не подавал, а автоматическая система поиска и слежения посчитала, что глайдер просто приводнился близ одного из островов, раскиданных вдоль побережья. А в итоге в итоге время было потеряно. Сам глайдер нашли потом на глубине четыреста метров возле края каньона. Обследовавшие его роботы установили, что живых внутри уже не осталось трое пассажиров погибли от удушья буквально за полчаса до появления спасателей. И, самое страшное, их даже поднять со дна не успели непонятно отчего рванул реактор в двигательном отсеке, погибший транспорт отнесло взрывом к расщелине, а затем он сорвался вниз на почти четырехкилометровую глубину. Туда, откуда его достать уже не могли при всем желании. И даже определить в мешанине подводных разломов его точное местоположение не сумели.
Понятно, что гибель родителей стала для меня шоком. Настолько сильным, что последующие трое суток я провел в каком-то полусне-полуяви, почти не реагируя на внешний мир и искренние соболезнования многочисленных друзей и знакомых. Постоянно чудилось, будто не отец, а я сам сижу за штурвалом глайдера и судорожно пытаюсь перехватить управление у взбесившегося автопилота, а потом лихорадочно ищу путь к спасению, задыхаясь, шаря по салону в бесплодных поисках штатных ИДА (индивидуальных дыхательных аппаратов), раз за разом пробуя реанимировать вышедшую из строя систему регенерации воздуха.
Вывести меня из ступора удалось лишь прилетевшей с Москонии тете Насте. Анастасии Павловне Винарской, сестре моей матери. Они с мамой были настолько похожи, что, увидев ее, я попросту уткнулся в родное плечо и, уже никого и ничего не стесняясь, разрыдался как маленький. А она, усадив меня на диван и ласково обняв, долго-долго гладила по вихрастой голове и что-то тихо шептала на ухо. Что именно не помню. Впрочем, это и не важно, Главное, что я осознал и почувствовал в те минуты это то, что я не один в этом мире. И что жизнь всё-таки продолжается. Несмотря ни на что.
Оставаться на Уренгуте я больше не мог. Беззаботное детство, юность, все годы, наполненные счастьем и радостью, ушли безвозвратно. Канули в бездну. Вместе с отцом и матерью. Оставив после себя лишь память. Только память. И потому потому я продал дом, раздарил знакомым всё, что напоминало о прошлом, и перебрался на Москонию, к тете Насте, благо, она не возражала. Глупо, наверное, я тогда поступил, но иначе иначе я бы точно свихнулся в окружении до боли знакомых стен и предметов, вновь и вновь переживая то, что безжалостно разорвало жизнь, что разделило ее напополам. На до и после.
И только одну вещицу я сохранил. Маленький серый камень из отцовского собрания минералов. Впрочем, может, и не из его коллекции, а из той, что принадлежала дяде Артемию, не знаю. Камень этот я, вообще говоря, нашел за диваном, через неделю после того как Видимо, случайно он закатился туда из опрокинувшейся коробки, и в тот вечер его так и не отыскали. Или забыли уж больно невзрачный он был, незаметный. Кстати, все минералы я потом Борису и Глебу отдал, сыновьям Артемия Ивановича. А вот камушек тот оставил. И никому о нем не сказал. Почему? Не знаю. Хотя зацепил меня чем-то этот обломок. Я ведь, как взял его в руки, так будто в прострацию впал. Привиделось что-то. Нечто пугающее и в то же время затягивающее, манящее куда-то в неведомое. В тайное. Словно стою я на вершине скалы, а передо мной круг, заполненный оранжево-серым туманом. И стоит только руку протянуть, лишь захотеть, лишь шаг единственный сделать. И всё откроется дверь в новый мир. А я я ключ к замку. Отмычка. Единственная в своем роде. Можно сказать, уникальная. И плюс ко всему разумная, ясно осознающая свою силу и предназначение.
Впрочем, и это еще не всё. Еще одно качество открылось во мне с тех пор. Энергетические потоки я стал как наяву воспринимать. Мистика, скажете? Возможно. Но, тем не менее, это так. Электромагнитные поля на раз ощущаю. Плюс слабые взаимодействия, что посредством векторных бозонов передаются. И даже внутриядерные связи чувствую. Правда, на самом пределе и если очень-очень захочу. Вот только никому я об этом не рассказываю. На всякий случай. Даже жене не говорю боюсь чего-то. А чего, сам не знаю.
На Москонии я некоторое время жил у тети Насти. А как институт закончил, в свое жилье перебрался. Небольшое совсем денег от продажи огромного уренгутского дома едва хватило, чтобы в Медведковске Северном квартирку прикупить, двухкомнатную кусаются на Москонии цены, ох, кусаются. А потом потом в моей жизни появилась Жанна. И сразу мне стало как-то спокойнее. Словно бы жить начал заново. Будто бы время вспять повернуло, возвращая забытое счастье, то, что долгие годы лишь в памяти и оставалось, ожидая своего часа. Храня. Оберегая.
Но уж теперь-то я это счастье никуда не отпущу. В лепешку расшибусь, сам погибну, но не дам. Не дам ему без следа исчезнуть. Пусть оно в женщине моей любимой живет. А еще в детях. Да-да, в детях. Поскольку
Эх, какой же я всё-таки идиот, что так до сих пор и не сподобился. Жанна ведь который год всё намекает и намекает, а я Я как дурак всё откладываю да откладываю, объясняю, что, мол, не время еще, надо на ноги встать, карьеру сделать. Придурок, короче, эгоист конченый. Впрочем, думаю, она и сама бы могла провернуть всё, что надо, и меня просто перед фактом поставить. Легко могла бы, играючи. Но, видимо, и впрямь не хочет, чтобы так хочет, чтобы вместе мы этого захотели. Чтобы радость наша на двоих делилась. И чтоб никаких сомнений больше не оставалось. Ни у нее, ни у меня М-да, болван я всё-таки. Как есть болван инфантильный. Ну да ничего, потерянное мы наверстаем. Прямо здесь на Купоросе и наверстаем. Исправим, так сказать, досадное упущение. У нас нынче для этого целых десять дней имеется. И ночей.
А пока пока мне нужно с проводами по-быстрому разобраться. И со схемой однолинейной. Простейшей, надо сказать, схемой.
Глава 17. Опять двадцать пять
Несмотря на пыль, все «закроватные» устройства оказались в неплохом состоянии. Таком, что сразу и не подумаешь, будто что-то не в порядке. Концевики выключателей открывались легко, простым нажатием, а контактные группы прямо-таки светились от еще не стершегося масляного налета. Складывалось ощущение, что схему собирали совсем недавно. Или просто обслуживали хорошо. Качественно и с умом. Н-да. Впрочем, оно и к лучшему меньше возиться придется.
Быстро перекинув провода светильников нужным образом, я занялся крайними клавишами, теми, что как бы совсем не работали. А отчего не работали, было неясно. Пока неясно.
Однако уже через пару секунд и эта задачка оказалась решена. Выяснилось, что сдвоенный кабель подходил к концевикам с обеих сторон, замыкаясь на себя, отрубая любые контакты. Как в базовом блоке, так и в лампе над головизором именно она, как я понял, должна была включаться при правильном соединении. Так что оставалось одно удалить лишние провода и скоммутировать потом всё в соответствии со сложившейся в голове схемой. Ерунда, одним словом. Но именно в этот момент я и расслабился. Решил, что дело в шляпе, и, значит, видение свое «волшебное» можно отключить. Ошибся, однако. И получил. Нехилый заряд в башку. Через ручки шаловливые, что за оголенные концы ухватились.
В общем, шандарахнуло меня не по-детски. Ощущение такое, что на миг трансформатором стал, от целой электростанции запитанным. Короче, звон, дым, жена под нос нашатырь сует, а я лишь языком слабо ворочаю, поясняя:
Поздно, милая. Меня теперь только искусственное дыхание может спасти. Рот в рот.