Яна Завацкая - Перезагрузка стр 11.

 Ты чего тут сидишь?  спросила я. Ответа не было. Ну вот зачем я с ним заговорила? Я домой хочу, хлеба пожрать и отдыхать уже.

Я подошла к малышу, присела на корточки.

 Ну? Чего сидишь-то тут?

 Мама не пришла,  из глазенок полились слезы,  дядя пришел сказал, что если я домой то они меня съедят.

Оно всхлипнуло.

 Ну-ка тихо!  велела я,  тебя как зовут?

 Дана,  прошептало оно, и я поняла, что это девочка.

Путем несложного допроса мне удалось выяснить следующее. Дане восемь лет. Она жила тут на третьем этаже с мамой. Вчера мама ушла за червями и велела дочке сидеть дома.

Но вечером она не вернулась. Дана послушно сидела дома всю ночь, хотя ей было очень страшно, и весь сегодняшний день. Мама так и не пришла, а вместо нее явился незнакомый дядя с какой-то девицей, взял Дану за шкирку и пинком выкинул на лестницу. Пообещав убить и съесть, если она вернется.

 Горе мое,  пробормотала я,  ну пошли ко мне, что ли.

Дома я нарезала червей, поделила хлеб на две половинки, которые вышли очень маленькими. Червей пришлось резать больше, чем я планировала. Дана с удовольствием налегла на еду. Я смотрела на нее с некоторым сомнением. Она была рыженькая, большеглазая и очень мелкая, я бы дала ей лет пять-шесть. Впрочем, у них же все поколение такое, мелкое и больное. Совсем другое, чем наше. Это я еще видела довоенную жизнь. Конечно, и тогда особой нежности от матери не было, кроме поджопников. Но я помню блины, помню маленькие шоколадки «Аленка», блики солнца в чистых лужах после дождя, детскую площадку с разноцветными качелями и лесенками. Помню, как мы играли во дворе, пупсиками хвастались. Хотя подробности уже забылись. А эта Дана странное имя. Она вообще ничего не помнит, для нее вот так, как сейчас, было всегда.

Ну и вот зачем я ее притащила? Что я буду с ней делать? Мне одной-то не выжить зимой. Конечно, может быть, ее мать вернется. Но судя по тому, что пришел «дядя»  видимо, нет. Так бывает. Нужна хата  хозяев выследят, убьют и занимают.

Да и кто так делает вообще? Она мне чужая, никто. Куда я ее теперь дену? В сущности, я ее взяла просто потому, что на лестнице оставить невозможно. Это как  я буду жрать, спать, и знать при этом, что там на лестнице маленькая сипилявка сидит и плачет голодная, и скоро помрет? Нет, конечно, это дело обычное, и я много такого видела, когда дети копыта отбрасывают. Но вот так, когда это прямо на твоей лестнице  как-то не по себе.

Ну а теперь как выгнать? Еще труднее.

 У тебя родные есть, кроме матери?  спросила я,  бабушка? Отец, может? Тетки?

 Я не знаю,  грязное личико с разводами слез уставилось на меня.

 Никого не знаешь? Не видела никогда?

Девочка молча покачала головой. Я вдруг сообразила, кто была ее мать  тихая, маленькая женщина сверху. Такая незаметная, я с ней, кажется, ни разу даже парой слов не перекинулась.

 Ладно, давай спать ложиться. Утро вечера мудренее,  выдала я бабушкину премудрость. Дана заснула сразу же, а я долго ворочалась на тряпках.

Во мне вдруг проснулась мать. Все-таки привыкла я ее слушаться. Не из-за тумаков, я уже четыре года как могла сдачи дать и не боялась. Но привыкла, что мать лучше разбирается в жизни, больше знает, и без нее мы пропадем. Хотя если разобраться  чего она там лучше знала? Огород решила посадить толку было с того огорода?

И вот теперь мать будто смотрела на меня и говорила укоризненно:

«Ну вот я всегда же говорила, что ты дура, дура набитая! Ходишь в это ГСО О себе надо думать! Ты девочка! Тебе надо не ружьем махать, а вон замуж могла бы выйти за нормального мужчину. За охранника, например. Вон Люська вышла, и смотри, живет в Новограде, двоих детей родила, все здоровые, питаются хорошо. А ты? Идиотка. И теперь еще притащила девку сюда. Как же, помрет ведь ребенок! Тебе уже пора спуститься с небес на землю и жить в реальном мире, доча! Тебе-то какое дело до этой девки? Почему ты за всех должна отдуваться и обо всех думать? Дура ты, просто дура  и все! Думаешь, ты такая добренькая? А нет! Ты просто идиотка, вот и все, я всегда говорила, что ты идиотка и с этого помрешь. Вот как меня не станет  так и ты сразу помрешь. Давай, давай все раздадим! Все людям раздадим, последнее  и будем сидеть лапу сосать, пока не сдохнем обе!»

И главное, я понимала, что мать права, и я  набитая дура. Отдавать надо, когда у тебя ресурсов много. А мне самой на зиму не хватит, я сама, может, не выживу. Даже вот сейчас хлеб этот несчастный делить так тошно было, так хотелось уже сожрать этот кусок а ведь так будет всегда теперь. Ну ладно, если надо  то я могу. Я всегда могу, если надо. Но ведь получается, что не надо. Что неправильно это. Только те выживают, кто умеет быть жестким. Мне своего ребенка надо родить еще и вырастить. А я эту девку притащила.

И в то же время я не знала, как ее теперь выставить. Вот как? Надо быть жесткой, да. Надо встать завтра с утра и сказать  ну вот что, дорогая, вон дверь, вон лестница. Иди ищи своих родных, а я тебе никто.

А я не жесткая, я дура какая-то слабая.

Вот Ворон или Иволга  они жесткие. Правильные, настоящие люди.

Но блин, поняла я  они бы не выгнали девчонку на улицу.

Эта мысль так меня удивила, что я широко открыла глаза. Вгляделась в темноту  сегодня была ясная ночь, и редкая гостья  Луна горела в окне.

И так у меня с одной стороны голосила мать  про выживание, про дурость и все такое. А с другой стороны молча стоял Ворон. Даже ничего не говорил, просто так стоял там, с дагестанским кинжалом на ремне, с гауссовкой своей через плечо. А в середине как будто стояла я с Даной, и ручонка у нее была такая маленькая и слабо, вяло держалась в моей ладони. И так, с этой картинкой в голове, я наконец заснула.

Чума и Мерлин делали у меня успехи, Леди отставала по физической подготовке, все же сказывался возраст, а в остальном тоже работала хорошо,. И только Настюха-Вега оказалась слабенькой, ошиблась я, ведь иногда такие вот маленькие юркие девчонки бывают отличными разведчицами или снайпершами. Но Вега и стреляла так себе, из «Удава» средненько, а автомат ей было держать тяжело. И соображала плоховато. Ну ничего, как говорит Ворон  не умеешь  научим, не хочешь  заставим. Вега по крайней мере старалась, ничего не скажешь.

В середине октября мои ребята, кроме Веги, сдали первый зачет. Настюхе придется еще поготовиться. Остальным разрешили ходить в патрули. В первый патруль распределили меня с Чумой и Мерлином, в Ленинский район  тьмутаракань, опасные места.

Я не очень хорошо знаю Ленинский. До ГСО там, почитай, никогда и не бывала. Основные вехи мне знакомы  Площадь, Больница, но по большей части Ленинка состояла раньше из похожих друг на друга микрорайонов, даже теперь еще видна эта планировка; если смотреть сверху (мы как-то с беспилотника снимали)  груды щебня и обломков лежат аккуратно, квадратами. Мы пробирались среди этих гор. Здесь мало кто живет. Лишь впереди высился гигантский остов дома, почему-то он сохранился, единственный. Не дом  целый домище, башня. Если посчитать  этажей точно больше десяти будет, хотя верхние развалены. В сумерках остов выглядел зловеще.

 Это что  дом?  Мерлин остановился, задрав голову и раскрыв рот.

 А ты как думал? Конечно. Здесь все такие дома стояли, квадратами, вот так,  я показала,  И не задерживайся, пошли!

 Как же они наверх-то лазили?  удивился Мерлин,  В мирное время?

 Дурак ты, что ли?  обернулась Чума,  У них лифты были.

 А-а, точно,  Мерлин споткнулся о длинную железную проволоку и выматерился. Я открыла рот, чтобы объяснить ему, что проволока может оказаться и растяжкой, но тут впереди что-то подозрительно шелестнуло. Я замерла, подав ребятам знак стоять тихо.

Вряд ли там что-то опасное, но АК я c предохранителя сняла. Сделала несколько бесшумных шагов вперед, поводя стволом. Прижалась к торчащей вверх бетонной плите, заглянула за нее.

Вроде ничего особенного  копнушка. Многие так живут. В лесу можно землянку выкопать, а в городе делают копнушку в груде обломков, надо только место хорошее найти, иногда части стен внизу сохранились, фундамент, подвалы. Иногда это почти готовая хижина, только вход освободить и укрепить, ну и какое-то подобие двери навесить. Без замков у нас нельзя. Здесь дверь была крепкая, железная и открыта наполовину. И там, внутри, творилось нехорошее. Голоса раздавались  грубые, мужские, а потом женский писк. Гремело что-то.