Егор Калугин - Белая крепость стр 8.

 Вы тоже ничего.  Олегу хотелось выглядеть вежливым.  Вы кто такой будете?

 Люди зовут меня дядька Сивоус. Так и ты зови.

 Доброго дня, дядька Сивоус.  Ему показалось, что «дядька» хорошо подходит к этому колоритному старику.  А я  Олег. Печегин Олег. Не могли бы вы сказать, где я и как тут, собственно, оказался?

 Ты у меня в гостях, Олега. А потому ты тут, что я сделал тягу.

 Тягу?  только и переспросил Олег.

 Ага, тягу. Боялся, что не поймаю тебя опять. А что случиться может, если кто другой поймает  и думать тошно.

 А зачем меня надо ловить?

Усач широко повел рукой, приглашая.

 Садись, Олег, погутарим, потрапезничаем.

И сам опустился в деревянное кресло с высокой спинкой.

Олег сел напротив.

 Я только позавтракал, спасибо,  произнёс вежливо.  А погутарить не прочь. Чего ж не погутарить?

 А ты парень не промах,  одобрил Сивоус его ответ.  Да и ловок. Ох, ловок! Такого героя ещё поискать! Нет таких у них героев, не сладить им с тобой, верно говорю!

Олег проговорил скромно:

 Да чего я такого сделал? Ничего особенного и не сделал

 О!  глаза старика зажглись восхищением.  Он ещё спрашивает! Ещё спрашивает!

 Да,  Олег потупился застенчиво и повторил.  Ничего особенного.

 Ты гляди, а? Ничего особенного, говорит. Вы видели, видели такое?  Сивоус всплеснул руками, словно призывал несуществующих зрителей возмутиться его скромностью.  А пса, кто пса увел? И как увёл! Из протоки в протоку, как карась, без следа, без всплеска. И на стрелков его же вывел! Никто ж ещё не уходил. А он  ушел!

У Олега в сознании что-то сдвинулось, будто колесики часов сошлись зубчиками и щелкнули: последних стрелков он видел, когда провалился из парка в странный город. Точнее  когда бежал от рогатого медведя. Если принять, что рогатый медведь это и есть пёс может, толстый старик и расскажет ему, что такое с ним творится?

 Ну, пса увести, это разве гм, сложность такая,  решил схитрить Олег.

 Ну-у!  восхищенно выдохнул старикан,  Силён, герой. Силён!

И наклонился к нему, зашептал, глядя доверчиво, словно не стариком был, а мальчишкой, встретившим великого волшебника:

 Как же это у тебя выходит? Как же делается-то, что ты не просто сам в протоки входишь, а с собой и других влечешь? Расскажи,  в уголках зелёных глаз его показалась влага, он добавил с придыханием:  Я, старый ведьмак, жизнь прожил, всякое видел, а не ведал, что так быть может!

В это мгновение он казался таким реальным, живым, что Олег вдруг смутился. Отвернулся, соображая, чтоб такого внятного сказать в ответ. Протоки, о них и Люба говорила это такие каналы между между чем? Он говорил, что Олег увел пса протокой э-э-э

Щелчок в голове открыл в памяти ощущение узкого лаза, выбросившего его и рогатого медведя в комнату висящей на стене старухи. «Увел пса протоками». Это и есть  протока? И всё, что было вчера и сегодня  между музеем, крепостью и его комнатой  протоки?

Сивоус взвыл внезапно, расчувствовавшись:

 Герой ты наш, надёжа ты ж наша единственная! На тебя только уповаем и Богу молимся, что ты встретился нам, спаситель наш!

Олег коротко на него взглянул  не притворяется ли?  но по щекам его, мокрым, морщинистым, текли настоящие крупные слёзы. И эта откровенность в его взгляде, неподдельная надежда и светящаяся радость лишили Олега желания врать. Пока он соображал, что же ответить, Сивоус, продолжая причитать, соскользнул со своего кресла и с костяным стуком бухнулся на колени.

И этим совершенно ошеломил гостя.

 Не знаю,  вырвалось у Олега само собой.  Не знаю я, как получается. Само как-то. Опа-на  и я уже не поймешь где

Сивоус мгновенно замолк. Смахнул ладонями влагу с лица и тяжело поднялся. Постоял, потирая лоб в задумчивости, словно что-то решал для себя. Проговорил тяжело:

 Эх, жаль

Прошел к двери, обернулся:

 Пошли, хлопец. Пошли, покажу тебе всё

Выглядел он теперь усталым и больным, сгорбленным. Кажется, и похудел, убавился ростом. Напуганный этой переменой Олег последовал за ним без слов. Сивоус побрёл впереди и в полумраке узкого коридора Олег видел только его силуэт.

У первого зажженного факела старик остановился, обернулся с искоркой надежды в глазах, но надежда эта скоро померкла, и он лишь повторил тяжело:

 Жаль, хлопец, как жаль

И в голосе его, впервые за весь разговор, послышалась старческая хрипотца.

 Чего жаль?  переспросил Олег машинально.

Усач покачал головой и пошел вверх по винтовой лестнице, слышался его голос:

 Старый я, совсем старый стал. Не разглядел сразу тебя, не разглядел ведь. Раньше за мной такого не водилось. Думал, великий герой, искусный ведьмак нам в помощь. Не разглядел

 Что не разглядел?  бежал Олег за ним и пытался в глаза глянуть.  Да скажите вы нормально, что не так-то со мной?

 Не зря говорят  старый, что малый,  бубнил старик своё, и печаль такая в голосе его слышалась, что за сердце брало.  Старый, негожий. Не дай бог никому дожить до такого. Чтобы дочечка твоя, дочечка любимая, ласточка синеглазая в дальней стороне одна мыкалась, а ты ночей не спал да плакал, что помочь ей никак не можешь, ничем не утешишь

 Вы о Любе, говорите, да?  ахнул Олег с испугом и остановился.

 И как же не плакать,  причитал Сивоус, будто не слышал,  когда сам отправил. Сам своими руками благословил, от беды спасаючи, а сам в большую беду и отправил, как есть, девочку свою.

 Вы  папа Любы, да?  сообразил Олег и побежал за ним, перескакивая через ступеньку.

Следом за Сивоусом Олег выскочил на круглую площадку, прикрытую от ветра каменными зубцами с бойницами. Над головой его на тонком древке трепетал вымпел, зелёное с малиновым полотнище, то разворачивая, то сминая лик Христа Спасителя. Олег вдруг понял, что находится на вершине башни, и от страха закружилась голова, дрогнули колени.

 Дядька я её,  проговорил Сивоус, подойдя к бойнице, указал рукой вниз,  как и они все. Папки и мамки её. Бабки и дедки. Братья и сестры.

Олег приблизился с замиранием сердца, ступая осторожно, будто башня могла вот-вот подломиться и опрокинуться. Глянул в узкую бойницу. На площади под башней собрался народ. Мужчины в кафтанах и полушубках, вооруженные ружьями или пиками, саблями и бердышами. Женщины с детьми, седобородые старики и старухи в платках. Горели костры, тут и кашеварили, тут же кто и спал, кто ел, а кто оружие чинил. Жужжала толпа невнятным говором, скрипели ремни, постукивали звонко наковальнями кузницы. С площади разбегались в город узкие улочки. Дома, кое-где прикрытые целыми ещё соломенными крышами, но большей частью с прорехами в небо, черные, погорелые от пушечных бомбардировок, чадили едва заметно. И в гаревом дыму этом гордо держала зелёный купол колоколенка. Олег глядел на неё в тяжелом чувстве узнавания и не мог отделаться от уверенности, что уже стоял так вот, и глядел с высоты на эту зеленоголовую белокаменную церковь.

А Сивоус продолжал глухо:

 Все они, как и я, за неё умереть рады, за нашу дочечку. И она за нас. Сказывал Васька-юродивый  придет ворог лютый город жечь, а ключом к городу будет княжна наша Любава. Как услышала она, что люду всему через неё погибель приключится, решила наша ласточка улететь далёко-далёко, где не сыщут её, уйти темными протоками в неведомое. Только чтобы нас всех, бедных, спасти. Деток малых и старух пожалела, а себя пожертвовала.

Сивоус, склонив голову, прошел к другой стене и усы его седые качал ветер:

 Гляди да не отворачивайся.

Едва сдерживая подступившую вдруг тошноту, Олег украдкой глянул через плечо старика за зубцы крепостной стены.

То, что он увидел, оглушило его, словно удар молотом. И он разом сообразил, где находился. У бойницы Николиной башни Белой крепости, что в городском парке. Здесь он простаивал в детстве часами и глядел вниз, на застроенный серыми пятиэтажками район Подолья, воображая себя полководцем, озирающим вражье войско.

Теперь Подолья не было. Сколько хватало глаз лежало заснеженное поле, заполненное людьми, повозками, лошадьми, шатрами и палатками, подсвеченное до самого горизонта рыжими огнями костров войскового стана. Влажный весенний ветер, проходя сквозь него, дышал ему в лицо тяжелыми запахами лошадиного пота, навоза и пороха, кожи и металла, дыма и золы, кипящего варева и подгоревшего мяса. Трепыхались на этом ветру конские хвосты торчащих высоко над палатками и навесами бунчуков. Хлопали тяжелые стяги и вымпелы. Выше всех вздымалась четырехполосная, красно-белая хоругвь Короля Польского и Шведского, Великого Государя, Царя и Великого Князя всея Руси Владислава Четвертого Вазы.