Всего за 399 руб. Купить полную версию
за царя не возьму раба, за старикамладенца.
Никакими подарками от меня не отмазаться.
Всякого зверя подманит хитрец охотник,
а со мной встретитсятак даже не охнет.
Моё полное имя: Глухая-ко-Всяким-Просьбам.
Вовремя плачу долг, отвечаю по обязательствам.
Кто это там висит? Чей сын, говорите?
Из чьего семейства мойха-ха! погубитель?
Вот его родословная в такой толстой книге:
я прочла в ней все имена, не поленилась.
От дурня Адама по сие глупое время.
Меня не объедет никто. Круг за кругом
все приползут сюда, все вписаны в эту книгу.
Это всё для тебя, Иисус, или как тебя там.
Ради тебя стараюсь, в три дня созидающий!
Оттуда, где висишь, глянь сюда! Что, уверовал?
Никто никогда из моих когтей не вырвется!
Ах да, приходили какие-то двое,
Которые не застали меня дома:
Енох да Илья, или как там их кличут.
Я их обыскалась по всей моей книге.
Лазала в ту дыру, отколь взвыл Иона.
Ангелы лестницей Якова дурили:
может, эти по ней наверх и удрали?
Тут пока остановимся.
Смерть стыдливо умалчивает о ещё одной потере, совсем недавней. Всего шесть дней назад из её сейфа был необъяснимым образом похищен некто Лазарь
Но обо всём в свой черёд.
Интересно, что свидетели и исполнители голгофской казни видели кресты и распятых на фоне неба. Такая особенность ситуации. То есть чтобы увидеть распятого, нужно посмотреть вверх, в небо. А что ещё мы видим, глядя в небо? Ничего. Иногда облачка и птичек. А такничего.
А вот если отвести взор от креста, посмотреть вниз, то можно увидеть много всякой всячины. Траву, кустики, деревца, жучков, мушек. Кошек, собак. Людей, по-разному одетых, стоящих или куда-то спешащих. Ну и конечно, дома, улицы, двери, окна
Тени, движущиеся с разной скоростью.
Час третий
Тени Сапёрного переулка
Время от времени я бываю в одном издательстве. Оно недавно переехало и помещается теперь в Сапёрном переулке, дом десять. Я иду на работу или с работыи ровно на полпути это издательство, куда можно зайти. Очень удобно.
В доме почти напротив когда-то жила руководительница кружка поэтов Дворца пионеров «Дерзание», в котором я состоял в старшешкольные годы. Её звали Нина Алексеевна Князева. Она жила тут в огромной коммуналке, вытянутой вдоль длиннющего коридора, в трёх комнатёнках, с тяжело больной дочерью. Собственно, комната была одна, но разгороженная на три, так что у дочери была каморка, у Нины Алексеевны кабинет (он же спальня) да ещё столово-гостиная, в которой умещались пара шкафов и довольно-таки большой старинный обеденный стол. Оставалось немножко пространства вокруг стола, чтобы нам рассаживаться, когда мы приходили к Нине Алексеевне в гости. Мыто есть «поэты» и любители стихов в возрасте преимущественно от четырнадцати до восемнадцати-двадцати. Нас бывало иногда двое-трое, иногда много. Читали стихи, толковали о кино, о книгах, о стихах и поэтах, пили чай с печеньем, рассуждали, шутили, смеялись, спорили
Последний раз я там был, когда Нина Алексеевна, уже разбитая инсультом, лежала на кровати в своей кабинето-спальне. Мы вместе с одной барышней из поэтического кружка «Дерзание» сидели на стульчиках возле кровати, а Нина Алексеевна глядела на нас своими удивительными лучистыми глазами и говорила с трудом, но внятно:
Ах, Алла, ах, Анджей, ну как здорово, что вы пришли Настоящий праздник души!
Через полгода или год она умерла.
Да, но я отвлёкся.
Воттот дом по Сапёрному переулку, номер десять.
Тут когда-то была слобода Преображенского полка, отсюда и названия переулков: Сапёрный, Артиллерийский, Манежный. Потом для полка выстроили казармы, а землю постепенно продали под застройку. Ещё на полвека позже на Шпалерной улице, относительно невдалеке, была возведена водонапорная башня, и весь этот район стал первым в Петербурге, получившим водопровод. Поэтому жильё здесь считалось комфортнымпо карману состоятельным господам. В глубине дворов селилась публика попроще, а квартиры в фасадных частях доходных домовдля обеспеченных съёмщиков. В одной из таких квартир, переживших советскую коммунальную фазу, и находится теперь издательство, куда я иногда забредаю.
Вообще, в этом доме жило и бывало много всякого известного народу. В справочниках «Весь Петербург» (разные годы) по адресу «Сапёрный, 10» числятся персоны широкого спектра: от философа Николая Бердяева до юмористки Надежды Тэффи и от лицедея Павла Гайдебурова до церковного министра Антона Карташёва. А в этой самой квартире, на третьем этаже, где издательство, до революции тоже гнездилась редакция какого-то журнала. Кипела литературная жизнь. Бродили, наверно, писатели с всклокоченными шевелюрами, бегали пишмашинные барышни, художник какой-нибудь стоял вон там, у окошка, барабанил пальцами по подоконнику, глядя вдаль
А этажом ниже, в просторной, богато обставленной квартире жило такое прекрасное семейство. Самое благополучное, милое и процветающее интеллигентное семейство, какое только можно себе представить. Отец семействаинженер-путеец и кораблестроитель, директор акционерных обществ и военно-морских заводов, надворный советник, консультант правительства. Интеллигентнейший человек (сын врача, племянник литературоведа), разбогател не греховной наживой, а праведным трудом, умом и познаниями. У него жена, любящая и любимая, притом красавица и к тому же врач.
Ах да, я забыл назвать их по имени-фамилии. ОнИоаким Самуилович Каннегисер (в обиходеАким Самуйлович), онаРоза Львовна Каннегисер, урождённая Сакер. Им обоим немного за пятьдесят. Прекрасный возраст, особенно если имеются взрослые дети. А они есть: два сына и дочь. Сергей, Леонид (он же Лёня, он же Лёва) и Елизавета. Гляньте на нихзалюбуетесь. Сыновья крепкие, ладные, светлолицые. Елизавета, по-семейному Лулу, статная, живая, смешливая, забавница
Вот если бы мы неведомым образом попали в их квартиру, ну, скажем, в декабре, к примеру, тысяча девятьсот пятнадцатого года. Или в январе шестнадцатого. Как-нибудь вечерком. За окнами тьма. Со двора, где садик, в приоткрытую форточку врывается снежный запах.
Просторная гостиная в три окна. Деревянный потолок, создающий ощущение покоя. Устойчивые резные стулья, круглый дубовый стол, диван Все эти детали, однако, в тени, а в пятне тёплого светапечь-камин в замысловатом ренессансном стиле; перед камином кресло. В кресленеясная фигура, мы видим только стриженый затылок и плечо. Ближе, на переднем плане, на полушкура белого медведя. На ней полулёжамолоденькая золотистоволосая женщина в тёмном платье, почти барышня, однако со стальным блеском в чётко очерченных глазах. Назовём её Марина.
Марина (говорит никому, вернее, нам). Лёняпоэт, Серёжапутешественник, и дружу я с Серёжей. Лёня для меня слишком хрупок, нежен Цветок. Старинный томик «Медного всадника» держит в руке, как цветок, слегка отставив руку.
Лёня (входит в дверь, что справа; видно, кого-то провожал в прихожей. В руке на отлёте держит старинный томик). Ах, Кузмин, Кузмин! Какая утончённостьцыгана и старовера! Представьте, он сказал мне, прощаясь, что на тему «Медного всадника» скоро поставят балет!
Фигура в кресле оживает, встаёт и оказывается крепко скроенным высоким молодым брюнетом в студенческой тужурке. Это Серёжа.
Серёжа. Какая чушь. Что, Марина Ивановна, как вам понравился Михаил Алексеевич?
Марина. Лучше нельзя: проще нельзя.
Серёжа. Ну! Это для Кузмина редкий комплимент
Лёня. Ах, знаешь, в нём, правда, есть странная простота. Мне кажется, что он доживёт до того, что напишет что-нибудь такое простое-простое
Серёжа. Браво, Марина Ивановна, вы покорили нашего Лёву, он готов теперь поддакнуть самому отъявленному вашему парадоксу.
Лёня. Нет, правда, напишет. Что-нибудь про архангела Михаила. И про Богородицу, которая сидит на стуле и шьёт белые одежды
Серёжа. Ну нет, скорее цикл стихов про сладкую погибель Содома.
Марина. Жаль, что он ушёл. Какие дивные глаза
Лёня. Он будет в среду. И вы непременно приходите.