— Вот так вот, друже, не пройдёт и десяти лет, и ты обвинишь меня в чудовищных преступлениях, — старик хитро по-крестьянски улыбается в усы, но глаза его совершенно серьёзны. — Как говорится, ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным.
— Я пока ничего не могу сказать, — в голосе министра слышится оскорблённое достоинство. — Как я сегодня могу отвечать, за то, что может быть, и не сделаю через десять лет? Да и вы товарищ Живков, сейчас уже не можете с уверенностью сказать, как будут развиваться события в мире, после всего, что случилось в последний год.
— Не сердись! — Живков ласково треплет Петра по плечу. — Я старше тебя на 20 лет и могу себе позволить чуть-чуть пошутить, разве нет?
— Товарищ Живков, а мы точно сможем достать этого нацистского прихвостня?
— Там вопрос был в том, что наше партийное руководство возражало против выдачи его сербам. Хотели судить его сами у себя. Вот он и живёт спокойно в Вайоминге. Большого интереса для американцев он не представляет, поэтому тут проблем быть не может. А мы с Джуровым после неудавшегося путча, хорошо всех прошерстили. Сейчас и в ЦК, и в Совмине у нас просто удивительное единодушие. Беспокоят, правда, меня наши генералы и адмиралы. Придумали мы с товарищем Джуровым один ход, но я пока лучше промолчу.
10 января 1980 г. Тирана. Резиденция президента Албании и главы АПТ. Энвер и Неджмие Ходжа.
В роскошном трёхэтажном особняке под черепичной крышей, в зале у камина сидел в любимом кресле несменяемый лидер Страны Орлов Энвер Халиль Ходжа. Он в который раз перечитывал короткое письмо, доставленное егерской депешей прямо из клинического центра Любляны.
— Мне кажется очень опасной эта поездка, дорогой. — Неджмие разливает крепки турецкий кофе по чашкам, одновременно пытаясь достучаться до разума влиятельного супруга. Как ей кажется, он в полушаге от гибели. — Если тебе надоело жить, то это одно, но ведь может погибнуть дело всей нашей жизни. Неужели ты не понимаешь? На тебе же лежит ответственность перед всем прогрессивным человечеством. На всё планете только ты один остался верным последователем настоящего коммунистического учения.
— Я не могу терять лицо! Это не только моё лицо! Это лицо албанского народа… Сейчас меня приглашает на беседу не просто мой политический противник, с которым я веду многолетнюю борьбу. Нет! — Энвер порывается ткнуть в лицо жене письмо Тито. — Тито мой старый боевой товарищ! С ним мы когда-то воевали с итальянцами, с немцами. Да, мы смертельно ссорились, но сейчас… ты только посмотри на эти дрожащие буквы. Это писал явно человек на пороге смерти. У Тито нет ни одного повода, чтобы что-то сделать со мной. У него головная боль с косоварами, с хорватами, с сербскими антикоммунистами. Русских там не будет. Чаушеску, Живков и я, тесная балканская компания. Будет очень хороший повод, для того чтобы забыть обиды и наконец стать добрыми соседями.
— Я конечно не вправе тебе препятствовать, дорогой мой, но мне очень не нравится твой энтузиазм. В лучшем случае вы все четверо пожмёте руки, чтобы скрасить последние минуты югославского ревизиониста, а после его смерти будете точно также заниматься каждый своим делом, без оглядки на соседа.
— С тобой можно было бы согласиться, но сейчас происходят довольно интересные события. Полгода назад болгары и румыны вдруг вышли из Варшавского договора, и не устрашились красных дивизий. Я, ты должна помнить, ждал объявления о вторжении со дня на день, но ничего не случилось. Русский медведь не шелохнулся! Разве такое могло случиться ещё десять лет назад? Нет, нет и нет!
Поэтому дорогая, что бы ни случилось, а я завтра утром вылетаю в Любляну, на 12 число Тито нас приглашает, а 13 ему назначена операция, которую он может и не пережить… — Албанский диктатор в предвкушении свёл руки в замок. — Вот так!
— Тогда ты должен потребовать решить проблему албанцев-косоваров! — напомнила ему жена. — Лучше всего забрав Косово под наш протекторат.
— Ты меня за дурака-то не держи! Я прекрасно понимаю, что Косово надо брать. Хоть там и сербов ещё многовато, но матка албанской женщины решит эту проблему.
— Фи, как ты груб!
* * *
«Сегодня утром Президент Социалистической республики Югославия, Иосип Броз Тито был прооперирован в клинике сердечнососудистой хирургии Клинического центра в Любляне. Операция проведена на кровеносных сосудах левой ноги. Президент Тито перенес операцию хорошо. Послеоперационное состояние нормальное».
13 января 1980 г. Сообщение ТАНЮГ.
12 января 1980 г. Обращение Президента СФРЮ, Председателя Союза коммунистов Югославии Иосипа Броз Тито к Югославскому народу.
— Браче и сестре! Дорогие мои югославы и югославки. Наверное, я в последний раз обращаюсь к вам таким образом. Я перенёс тяжёлую операцию… Врачи говорят, что я проживу ещё много-много лет. Это они так шутят, я ценю добрый юмор. Слава богу! Рассудок я не потерял и понимаю, что конец близок, пусть даже удастся протянуть ещё год.
Поэтому я хочу попросить вас мои сограждане о милости. Простите, дорогие мои, мои заблуждения и ошибки вольные и невольные. Я клянусь, что всё, что я делал, я делал ради вас. Ради любимой Югославии. Чтобы счастливыми были все проживающие здесь народы.
Мне очень тяжело сейчас. Ошибки, мной допущенные, страшны, и многие исправить уже невозможно. И самая главная ошибка это милая моя Югославия. Все вы помните, что перед сновым годом произошли трагические события в Косово. Оказалось, что не могут серб и албанец, македонец и хорват, черногорец и бошняк жить в одном «доме». Моё сердце до сих пор сжимает боль за убитых и покалеченных в междоусобице. Это очень горько, но я понимаю, что лучше разойтись полюбовно, чем резать и жечь друг друга. У многих коммунистов есть сомнения, а не игра ли это стареющего мозга… Нет! Говорю я им, факты — упрямая вещь. Любой народ, как бы он не был мал, стремиться жить отдельно от другого народа. Право наций на самоопределение — не просто красивые слова. Это необходимость, единственный путь сохранить добрососедские отношения…
В эфире повисла долгая пауза. После короткого бульканья, Тито крякнул и продолжил.
— Накануне операции я собрал совещание совета министров. Мои старые боевые товарищи пытались вернуть меня путь пролетарского интернационализма, но мне удалось посеять сомнения в их умах. — Он усмехнулся иронично.
— Мы разработали план по выяснению настроений… ваших настроений, дорогие сограждане. После короткого подготовительного периода, по всей стране будет проведён референдум, где каждый из вас выскажется, хочет ли он жить в независимой республике, хочет ли союза каких-либо республик или предлагает что-то иное. Даю вам слово коммуниста, старого партизана, что, как бы ни сложился исход референдума, его результаты будут обязательно учтены при разработке новой Конституции. Я даже не готов сейчас сказать, как будет называться новое государство, но думаю, что для большей части территории возвратится историческое название Сербия. Думаю, что отдельными государствами станут Словения и Хорватия. Как не звучало бы печально для меня, ведь мой тато — хорват, а мамо — словенка.
Опять в эфире повисла долгая пауза, снова бульканье воды…
— Это ещё не всё! У меня состоялась встреча с нашими соседями по Балканам. Переговоры прошли, как писали газеты, в тёплой и дружественной обстановке. Было решено теснее сотрудничать с Болгарией, Румынией и Албанией. Мы договорились с соседями, что для облегчения обмена товарами, информацией и культурными достижениями мы будем строить общее культурно-экономическое пространство. Как говорит наш знаменитый поэт:
Тешко ми је данас живота ми мога
Не жалим се Богу — жао ми је Бога
Завтра мои любимые браче и сестре, мне будут делать операцию, я обещаю вам, что сделаю всё, чтобы в уме и при памяти. Вас же хочу попросить о неделе спокойствия и тишины. Пусть подготовка к референдуму не омрачит ни одна капля крови.
* * *
Благодаря тому, что Майк Дебейки провёл операцию по установке шунта с баллонным катетером, удалось прочистить хирургическим путём крупные кровеносные сосуды от атеросклеротических изменений. Операция прошла успешно. Когда пациент пришёл в сознание, его палата была завалена письмами с пожеланиями скорейшего выздоровления. Его речь так глубоко воздействовала на народ, что тех диссидентов, что пытались смеяться над «очередной затеей старого тирана» просто били. Народ любил своего маршала.