Всего за 9.95 руб. Купить полную версию
У Тверитинова слегка поднялись брови. Он ещё улыбнулся той растерянной или не могущей выразить себя улыбкой и из того же кармана гимнастёрки (другой у него не застёгивался, не было пуговицы) вынул плоский свёрток плотной оранжевой бумаги. Он развернул его на коленях, достал две карточки девять на двенадцать, сам ещё взглянул на ту и другую, потом привстал, чтобы поднести карточки коменданту, - но от стула его до стола было недалеко, Зотов переклонился и принял снимки. Он стал рассматривать их, а Тверитинов, продолжая держать разогнутую обёртку у колена, выпрямил спину и тоже пытался издали смотреть.
На одной из карточек в солнечный день в маленьком саду и, наверно, ранней весной, потому что листочки ещё были крохотные, а глубина деревьев сквозистая, снята была девочка лет четырнадцати в полосатеньком сереньком платьице с перехватом. Из открытого ворота возвышалась длинная худая шейка, и лицо было вытянутое, тонкое - на снимке хоть и неподвижное, а как бы вздрогнувшее. Во всём снимке было что-то недозревшее, недосказанное, и получился он не весёлый, а щемящий.
Девчушка очень понравилась Зотову. Его губы распустились.
- Как зовут? - тихо спросил он.
Тверитинов сидел с закрытыми глазами.
- Ляля, - ещё тише ответил он. Потом открыл веки и поправился: Ирина.
- Когда снята?
- В этом году.
- А где это?
- Под Москвой.
Полгода! Полгода прошло с минуты, когда сказали: "Ляленька! Снимаю!" - и щёлкнули затвором, но уже грохнули десятки тысяч стволов с тех пор, и вырвались миллионы чёрных фонтанов земли, и миллионы людей прокружились в какой-то проклятой карусели - кто пешком из Литвы, кто поездом из Иркутска. И теперь со станции, где холодный ветер нёс перемесь дождя и снега, где изнывали эшелоны, безутолку толпошились днём и на чёрных полах распологом спали ночью люди, - как было поверить, что и сейчас есть на свете этот садик, эта девочка, это платье?!
На втором снимке женщина и мальчик сидели на диване и рассматривали большую книжку с картинками во весь лист. Мать тоже была худощавая, тонкая, наверно высокая, а семилетний мальчик с плотным лицом и умным-преумным выражением смотрел не в книжку, а на мать, объяснявшую ему что-то. Глаза у него были такие же крупные, как у отца.
И вообще все они в семье были какие-то отборные. Самому Зотову никогда не приходилось бывать в таких семьях, но мелкие засечки памяти то в Третьяковской галерее, то в театре, то при чтении незаметно сложились в понятие, что такие семьи есть. Их умным уютом пахнуло на Зотова с двух этих снимков.
Возвращая их, Зотов заметил:
- Да вам жарко. Вы разденьтесь.
- Да, - согласился Тверитинов и снял суконник. Он затруднился, куда его деть.
- Вон, на диван, - показал Зотов и даже сделал движение положить сам.
Теперь обнаружились латки, надорванность, разнота пуговиц летней обмундировки Тверитинова и неумелость с обмотками: свободные витки их сползали и побалтывались. Вся одежда такая казалась издевательством над его большой седоватой головой.
Зотов уже не сдерживал симпатии к этому уравновешенному человеку, не зря так сразу понравившемуся ему.
- А кто вы сами? - с уважением спросил он. Грустно заворачивая карточки в оранжевую бумагу, Тверитинов усмехнулся своему ответу:
- Артист.
- Да-а? - поразился Зотов. - Как это я не догадался сразу! Вы очень похожи на артиста!... (Сейчас-то он менее всего походил!...)
…Заслуженный, наверно?
- Нет.
- Где ж вы играли?
- В Драматическом, в Москве.
- В Москве я только один раз был - во МХАТе, мы экскурсией ездили. А вот в Иванове часто бывал. Вы - ивановский новый театр не видели?
- Нет.
- Снаружи - так себе, коробка серая, железобетонный стиль, а внутри - замечательно! Я очень любил бывать в театрах, ведь это не просто развлечение, ведь в театрах учишься, верно?...
(Конечно, акты о сгоревшем эшелоне кричали, что в них надо разбираться, но на то нужно было полных два дня всё равно. А лестно познакомиться и часок поговорить с большим артистом!)
- В каких же ролях вы играли?
- Многих, - невесело улыбнулся Тверитинов. - За столько лет не перечислишь.
- Ну всё-таки? Например?
- Ну… подполковник Вершинин… доктор Ранк…
- У-гм… у-гм… (Не помнил Зотов таких ролей.) А в пьесах Горького вы не играли?
- Конечно, обязательно.
- Я больше всего люблю пьесы Горького. И вообще - Горького! Самый наш умный, самый гуманный, самый большой писатель, вы согласны?
Тверитинов сделал бровями усилие найти ответ, но не нашёл его и промолчал.
- Мне кажется, я даже фамилию вашу знаю. Вы - незаслуженный?
Зотов слегка покраснел от удовольствия разговора.
- Был бы заслуженный, - чуть развёл руками Тверитинов, - пожалуй, здесь бы не был сейчас.
- Почему?... Ах, ну да, вас бы не мобилизовали.
- Нас и не мобилизовали. Мы шли - в ополчение. Мы записывались добровольно.
- Ну, так добровольно записывались, наверно, и заслуженные?
- Записывались все, начиная с главных режиссёров. Но потом некто после какого-то номера провёл черту, и выше черты - остались, ниже черты - пошли.
- И было у вас военное обучение?
- Несколько дней. Штыковому бою. На палках. И как бросать гранаты. Деревянные.
Глаза Тверитинова упёрлись в какую-то точку пола так прочно, что казались остеклелыми.
- Но потом, вас - вооружили?
- Да, уже на марше подбрасывали винтовки. Образца девяносто первого года. Мы до самой Вязьмы шли пешком. А под Вязьмой попали в котёл.
- И много погибло?
- Я так думаю, в плен больше попало. Небольшая нас группка слилась с окруженцами-фронтовиками, они нас и вывели. Я даже не представляю сейчас, где фронт? У вас карты нет?
- Карты нет, сводки неясные, но я так могу вам сказать: Севастополь с кусочком наш, Таганрог у нас, Донбасс держим. А вот Орёл и Курск - у них…
- Ой-йо-йо!... - А под Москвой?
- Под Москвой особенно непонятно. Направления уже почти дачные. А Ленинград - тот вообще отрезан…
Лоб Зотова и вся полоса глаз сдвинулась в морщины страдания:
- А я не могу попасть на фронт!
- Попадёте ещё.
- Да вот разве потому только, что война - не на год.
- Вы были студент?
- Да! Собственно, мы защищали дипломы уже в первые дни войны. Какая уж там защита!... Мы должны были к декабрю их готовить. Тут нам сказали: тащите, у кого какие чертежи, расчёты, и ладно. - Зотову стало интересно, свободно, он захлёбывался всё сразу рассказать. - Да ведь все пять лет… Мы поступали в институт - уже поднял мятеж Франко! Потом сдали Австрию! Чехословакию! Тут началась мировая война! Тут - финская! Вторжение Гитлера во Францию! в Грецию! в Югославию!... С каким настроением мы могли изучать текстильные машины?! Но дело не в этом. После зашиты дипломов ребят послали сразу на курсы при Академии моторизации механизации, а я из-за глаз отстал, очень близорукий. Ну, ходил штурмовал военкомат каждый день, каждый день. У меня опыт ещё с тридцать седьмого года… Единственное, чего добился - дали путёвку в Интендантскую академию. Ладно. Я с этой путёвкой проезжал Москву, да и сунулся в Наркомат обороны. Допросился к какому-то полковнику старому, он спешил ужасно, уже портфель застёгивал. Так, мол, и так, я инженер, не хочу быть интендантом. "Покажите диплом!" А диплома со мной нет… "Ладно, вот тебе один только вопрос, ответишь - значит, инженер: что такое кривошип?" Я ему чеканю с ходу: "Устройство, насаженное на ось вращения и шарнирно соединённое с шатуном для…" Зачеркнул Интендантскую, пишет: "В Транспортную академию". И убежал с портфелем. Я - торжествую! А приехал в Транспортную - набора нет, только курсы военных комендантов. Не помог и кривошип!...
Вася знал, что не время сейчас болтать, вспоминать, но уж очень был редок случай отвести душу с внимательным интеллигентным человеком.
- Да вы курите, наверно? - опомнился Вася. - Курите же, пожалуйста…- он скосился на догонный лист… - Игорь Дементьевич. Вот табак, вот бумага - мне выдают, а я не курю.
Он достал из ящика пачку лёгкого табака; едва начатую, и подвинул Игорю Дементьевичу.
- Курю, - сознался Игорь Дементьевич, и лицо его озарилось предвкушением. Он приподнялся, наклонился над пачкой, но не стал сразу сворачивать, а сперва просто набрал в себя табачного духу и, кажется, чуть простонал. Потом прочёл название табака, покрутил головой:
- Армянский…
Свернул толстую папиросу, склеил языком, и тут же Вася поджёг ему спичку.
- А в ватных одеялах - там никто не курит? - осведомился Зотов.
- Я не заметил, - уже блаженно откинулся Игорь Дементьевич. - Наверно, не было ни у кого.
Он курил с прищуренными глазами.
- А что вы упомянули о тридцать седьмом? - только спросил он.