Вот что говорит об этом Ефремов в предисловии к своему роману: "Сначала мне казалось, что гигантские преобразования планеты и жизни, описанные в романе, не могут быть осуществлены ранее чем через три тысячи лет. Я исходил в расчетах из общей истории человечества, но не учел темпов ускорения технического прогресса и главным образом тех гигантских возможностей, практически почти беспредельного могущества, которое даст человечеству коммунистическое общество.
При доработке романа я сократил намеченный сначала срок на тысячелетие. Но запуск искусственных спутников Земли подсказывает мне, что события романа могли бы совершиться еще раньше".
Журналист Ю. Новосельцев, редактировавший в свое время журнальный вариант "Туманности Андромеды", рассказывает, что спустя несколько лет после опубликования романа он спросил Ефремова, не произойдет ли описанное в романе уже через сто лет? Ефремов "пожал плечами, улыбнулся и ответил: Всё может быть..."
Итак, три тысячи лет и сто лет - в таком диапазоне меняется время действия событий романа "Туманности Андромеды". Но между людьми, которые будут через сто лет и через три тысячи, - огромная разница! Три тысячелетия, например, отделяют современного человека, открывшего дверь в безбрежный космос, от древнего египтянина, стоявшего на одной из первых ступеней цивилизации. Совсем не все равно - "дать" атомную энергию, ракеты и кибернетику нашим современникам или древним египтянам.
Соответствие описываемого будущего общества своему уровню техники очень важно для художественной убедительности фантастики. Это одно из обязательных условий того синтеза, который воедино сплавляет в фантастике науку и литературу.
Уэллсу в высшей степени присуще "чувство времени", но и он допустил примечательную (и поучительную!) ошибку.
В том же романе "Освобожденный мир" Уэллс пишет, что полеты в космос начнутся лишь тогда, когда на Земле людям уже не останется никакой работы. В неторопливом XIX веке технике было свойственно говорить "б" не раньше, чем сказано "а" и выдержана должная пауза. Уэллсу, опубликовавшему свои первые произведения еще в 1895 году, не всегда удавалось понять скороговорку XX века...
И все-таки Уэллс ошибался удивительно редко. Он пристально следил за развитием науки и техники. Когда же ему, говоря языком кибернетики, не хватало информации, он использовал методы литературы.
Вот конкретный пример. В "Войне миров" Уэллс хочет показать разумных существ, цивилизация которых совсем не похожа на земную. Это чисто писательская, чисто литературная задача. И Уэллс решает ее последовательно и с большим литературным мастерством.
Земная техника немыслима без колес. Колесо.- основа основ нашей техники. Трудно представить себе машину, у которой нет колес. Но Уэллсу как раз и нужно то, что трудно представить!
И вот Уэллс ставит интереснейший эксперимент: шаг за шагом он "конструирует" - во всех деталях - технику, которая не применяет колес. Постепенно вырисовывается картина чужого технического мира с машинами, очень похожими на живые существа.
Думал ли в этот момент Уэллс о реальной возможности создания такой техники?
Вряд ли. Современная ему техника гордилась своим отличием от природы. Казалось вполне логичным, что техника будет все дальше и дальше отходить от природы.
Но нарисованная Уэллсом картина уже жила своей логикой, и он не мог не увидеть преимуществ техники, копирующей природу. Уэллс смело предсказал наступление бионической эры в земной технике; это одно из наиболее удачных его предвидений.
Если внимательно перечитать "Войну миров", нетрудно заметить, что марсианские машины в начале романа довольно неуклюжи: "Можете вы себе представить складной стул, который, покачиваясь, переступает по земле? Таково было это видение при мимолетных вспышках молнии. Но вместо стула представьте себе громадную машину, установленную на треножнике".