Всего за 409 руб. Купить полную версию
Теория бумажных порезов
Эта теория утверждает, что крохотные ранки, нанесенные плохими начальниками, разбитым сердцем и тому подобными вещами, жалят сильнее, чем настоящая скорбь. Все дело в разнице между глубокой, пульсирующей раной и порезом от бумаги. В коже наших пальцев сосредоточено больше нервных окончаний, потому что с их помощью мы исследуем мир. Поэтому порез, нанесенный бумажным листом, причиняет адскую боль. В то же время, как полагают ученые, наше тело знает, что он не несет угрозы жизни, поэтому все естественные защитные механизмы, такие как выброс эндорфинов, не включаются в работу. А поскольку бумага имеет микроскопические зазубрины, она оставляет рваный порез. В отличие от чистого пореза бритвой, который способен убить нас.
Мой отец, Уилбур Айра, который вполне объяснимо откликался на имя Марк, был рабочим-сталелитейщиком и механиком из Кентукки с образованием в четыре класса школы. Будучи высоким для своего возраста, он украл свидетельство о рождении одного из старших братьев и вступил в армию, когда ему было четырнадцать. Он сделал это, чтобы вырваться из нищеты, которая, по его словам, была хуже свиного дерьма и прилипчивее патоки. Полностью спастись ему так и не удалось. Как он говорил, бедность в нашей семье – наследственное. Он был ранен во время корейской войны. Когда мать злилась на отца, она доставала из шкатулки его Пурпурное сердце [4]. По ее словам, оно напоминало ей, что мелочи не имеют значения.
У моего папы на любой чих находилось свое присловье. Я знаю, какое из них он вытащил бы в этом случае: «Все на свете существует и в дешевом варианте». То есть не давай себя обдурить подделкой.
Так что же, стоило так тревожиться из-за возможной потери работы? Было ли это вопросом жизни и смерти? Нет. Я была репортером региональной газеты среднего пошиба. Официанткой, разнося коктейли, я зарабатывала больше и при необходимости могла бы заняться этим снова. Но это было нечто большее, чем бумажный порез от начальства: я потерпела провал в двух единственных вещах, в которых считала себя мастером, – в литературной работе и сохранении необоснованного оптимизма.
Если твои родители жертвовали и старались, но мир на каждом шагу расплющивал их в лепешку, и умерли они молодыми, тебе вроде как полагается каким-то образом сделать все это осмысленным, сделать так, чтобы их жизнь что-то значила.
А я валялась на диване с немытой головой, страшась следующего дня. Моей фантазии о себе необыкновенной досталась серьезная трепка.
Я старалась собрать себя по кускам, прибегая ко всем известным детским гамбитам по очереди. Я это преодолею. Нет, ну а что, ведь эти люди мне не начальство. Ладно-ладно, пусть технически это так. Но я стану разговаривать с ними, только если они со мной заговорят, точно угрюмый подросток. Сосредоточусь вот на сочинении рассказов, которые вряд ли привлекут еще чье-нибудь внимание, зато привлекают меня. (Это я не к тому, что рекомендую уход в себя и надутые губы как общую карьерную стратегию.)
Я ходила в начальную школу в те времена, когда в Калифорнии было модно экспериментальное образование. Мы слушали аудиозаписи книг и вырезали по мылу, а наша учительница Пэм приносила в класс гитару и разучивала с нами песни, на которые можно было опереться в моменты, как она выражалась, эмоционального дистресса. В память о Пэм я врубила на полную громкость ее коронный номер, старую песню Саймона и Гарфанкела: «Я – скала. Я – остров… а острова не плачут».
Потом я поднялась с дивана, вымыла голову, поехала в молочный округ Калифорнии, где познакомилась с Морайшем, и начала мечтать о том, чтобы побывать на острове, а не быть им.
Капелиньюш
Если растешь в Калифорнии, то рано узнаешь, что жизнь среди великой красоты сопряжена с великим риском. Наши залитые солнцем горы, плодородные долины и сверкающие прибрежные города уязвимы для пожаров, наводнений и землетрясений. Попробуйте найти хоть одного калифорнийца, которому не приходилось бы спасаться бегством. Вулканические Азоры тоже не понаслышке знакомы с природными катастрофами. Узы, связывающие острова и Соединенные Штаты, сотворены лавой.
16 сентября 1957 года у побережья Фаяла произошла серия незначительных подземных толчков. Никто не обратил на это внимания. 27 сентября дежурный на вахте одной из вижиаш – точек наблюдения за китами – увидел водовороты в воде и подал сигнал о том, что замечена стая китов.
Это были не киты.
Вода словно вскипела. Смотрители маяка и моряки в порту у мыса Капелиньюш пустились бежать. Примерно в полумиле от берега в океане забил гигантский белый фонтан. Три дня спустя он выглядел как облако-гриб от атомного взрыва. Пар и черный пепел взлетали на 1000 метров в воздух. Целый месяц слышались гулкие взрывы, к небу поднимались устрашающие тучи пара и грязи.
Из моря вырос новый остров в триста футов высотой. Трое репортеров подошли к содрогавшейся земле на весельной лодке, и один из них – в нежурналистском порыве национализма – установил на ней португальский флаг.
Месяцами сыпался пепел, формируя наносы столь тяжелые, что они проламывали черепичные крыши, накрывали поля и уничтожали урожаи Фаяла. Люди ходили по улицам с зонтами, защищаясь от черного дождя. Вулканический пепел сформировал перешеек, соединивший вулкан и Фаял. Тучи пыли застили солнце, вычернив небеса над всем архипелагом.
Ночью 12 мая более 450 подземных толчков сотрясли Фаял. В церквях яблоку негде было упасть. На одном из утесов женщины, одетые в традиционные капаш – черные плащи с капюшоном, наследие прежних веков, – смотрели на море и стенали. Некоторые бросали в океан приношения – четки из бусин. Многие люди не рассчитывали пережить эту ночь. Но никто не погиб.
Через два дня после землетрясений в небо взметнулась лава. Взрывы были слышны на острове Флориш, в 200 километрах от Фаяла. К августу конус достиг высоты 150 метров, и Фаял стал почти на 2,5 квадратного километра больше, чем прежде. В том же октябре вулкан «уснул», и с тех пор его сон оставался непотревоженным – хотя вулканологи по-прежнему считают его активным.
Это извержение обернулось для многих покупкой билетов в Америку.
Азорцы были связаны с Соединенными Штатами с самого начала. Петер Франсишку, названный португальским Полом Баньяном [5] за богатырскую стать и силу, участвовал в войне за независимость и, если верить легендам, однажды унес пушку, взвалив ее на плечо, чтобы она не досталась врагу. Джон Филип Суза написал «Звезды и полосы навсегда» на борту парохода, шедшего с Терсейры в Соединенные Штаты, навеки соединив азорскую любовь к духовым оркестрам и американскую историю. К 1920-м годам в США процветали азорские общины, и их пополнял непрерывный приток новоприбывших.
Америка издавна делилась на тех, кто видел ее силу в разнообразии, и тех, кто боялся пришельцев извне и перекладывал вину во всех социальных грехах на самую недавнюю волну мигрантов.
В середине 1800-х антииммигрантская партия «незнаек» [6] ополчилась на ирландских и немецких иммигрантов, изображая католицизм как мировоззрение, подрывающее американские ценности. В 1920-х возмущение сосредоточилось на иммигрантах из Южной и Восточной Европы. Был проведен ряд законодательных мер, нацеленных на недопуск в страну бедных и необразованных людей. Иммиграция с Азорских островов существенно сократилась.
К 1950-м, через сотню лет после создания США, стихи, высеченные на пьедестале статуи Свободы, все еще находили малый отклик у законодателей. Эти слова – «Пришлите мне и нищих, и усталых, / И жаждущих свободою дышать» – были написаны Эммой Лазарус, американской поэтессой из семьи беженцев, португальских евреев. Даже в самые жестокие дни фашистского режима в Португалии, когда интеллектуалов и художников похищали и пытали, когда люди умирали от голода, ежегодная квота для португальских иммигрантов составляла 503 человека.