Всего за 409 руб. Купить полную версию
Азорские эмигранты томились ностальгией. На самом деле это еще слабо сказано. Есть такое португальское слово саудади, у которого, как думают азорцы, нет перевода. Это нечто большее, чем просто ностальгировать или скучать по кому-то. Это жажда, которую нельзя выразить ни на одном другом языке. Это, как выражается один мой азорский друг, «чисто португальское слово».
Говорят, оно как-то связано со смертью, но в основном все же с жизнью и, возможно, еще с океаном, и, вероятно, со временем. И единственный способ понять саудади – это послушать фаду: португальские печальные песни. Или точнее, песни томления.
Так что в Калифорнии – так же как раньше вокруг Бостона и Торонто – неприкаянные азорцы, преисполненные саудади, воссоздавали островную жизнь, насколько это было в их силах. В изолированных фермерских городках они устраивали фаду-концерты и праздники, с религиозной точностью следуя традициям. Даже их язык, приправленный выражениями сорокалетней давности, своего рода скачок в прошлое.
Каждое лето полные самолеты азорцев возвращаются на острова. Они живут в своих фамильных домах. Вспоминают и старую любовь, и старую вражду, и семейные узы.
Несколько жарких летних сезонов подряд я наматывала километры, разъезжая по пыльным дорогам Центральной долины, где коров больше, чем людей. Таинственно пустые закусочные-дайнеры. Грузовики, месяцами припаркованные на одних и тех же местах. Я тоже много лет томилась по вещам, пропитанным прошлым, отныне навеки недостижимым. Теперь наконец я поняла, куда все они уходят. И, возможно, нашла слово для чего-то внутри меня, про что я даже не знаю, что это такое.
Саудади.
Самое дно
За день до своего первого визита на ранчо Морайша я бревном лежала на диване во Фресно.
Все одеяла, какие только были в доме, я свалила на себя, перенеся бремя своей застывшей карьеры в удушающую груду шерсти, флиса и пышных пуховых стеганок. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что как раз тогда была просто обязана заподозрить, что вот-вот наткнусь на что-то большое и важное – скажем, на слухи о потерянной Атлантиде. Славные истории почти всегда начинаются с того, что герой оказывается на самом дне.
В начале той недели в приступе праведного гнева я звучно шлепнула черновик статьи на стол главного редактора газеты, где трудилась репортером. Затем вышла из его кабинета и из здания редакции – чтобы больше не вернуться (во всяком случае, я так говорила себе).
Я в курсе, что люди, склонные к таким вспышкам, часто втайне гордятся этой своей чертой. Но это не про меня. Я недостаточно решительна, чтобы швыряться предметами, ибо всегда вижу каждую головоломную ситуацию с 1372 сторон. Неудивительно, что все мои свитера серого цвета. Одна моя наставница в профессии как-то раз велела мне не слишком много улыбаться во время совещаний (или, в ее терминологии, «не скалиться точно ненормальная идиотка»).
Так что после этого срыва я не испытывала никакой пламенно-штормовой гордости за себя – я медленно шла ко дну, точно пьяница на пуховой перине. Раздался стук в дверь, который я проигнорировала. Мой сосед и коллега Джек Бука продолжал стучать, пока наконец я не выползла из-под одеял и не впустила его. Всегда называла его по фамилии – Букой; мне казалось, она удачно описывает его темперамент. Его-то уж точно никто не научил не улыбаться слишком много.
Он работал фотографом на том злосчастном проекте, оказавшемся в центре редакционного скандала. Мы вместе наезжали в наркоманский городок на голой полосе калифорнийской Центральной долины. «Добро пожаловать в Ад», – гласила надпись, выведенная краской из баллончика на знаке со сведениями о населении городка. Мы «упали на хвост» трем женщинам в грузовике компании U-Haul, возвращавшимся в Арканзас, откуда приехали их семьи во времена Великой депрессии. Это была обратная миграция «пыльного котла» [3], и мы следовали за ними по шоссе 66 к прокуренным ресторанчикам Denny’s, и мотелям Super 8, и городкам, в которых на завтрак подают жареную рыбу.
В том фиаско был в некоторой степени виновен Бука. Он показывал мне подписи, сопровождавшие его фотографии для газетного материала. Я велела ему изменить ту, в которой говорилось, что женщина по имени Брауни была жительницей городка Альпо. Она родилась в Альпо, бо́льшую часть жизни прожила в Альпо; в Альпо жила ее семья. Но в то время, когда женщина решила ехать на восток, она уже жила с бойфрендом в расположенном по соседству городке Ривердейл. Бука забыл об этом, и я жирно обвела заголовок в гранках красной ручкой, потому что хотела, чтобы все было идеально.
Подготовкой того материала мы занимались как раз в то время, когда выяснилось, что один из репортеров «Нью-Йорк Таймс» фабриковал свои статьи, рассказывая о местах, где никогда не был. Редакторы повсеместно напряглись и были настороже.
Старший редактор увидела изменение подписи к фото и восприняла это как доказательство того, что я придумала связь Брауни с Альпо и что она поймала собственного врунишку-репортера. Я указала ей, что красной ручкой водила моя рука – и не то чтобы делала это втихую, – но в ответ получила выговор.
Старший редактор, задрав нос, заявила, что они придержат статью и перепроверят каждое слово.
– Ну и на здоровье! – рявкнула я, ощутив, что это такое, когда тебя трясет от ярости (капельку подташнивает).
Благодарение Богу за Буку! Он был рядом во время каждого разговора, описанного в статье. Бо́льшую часть времени он нас не слушал: у него была привычка отключаться от всего вербального и превращаться в камеру всем своим существом. Но его фотографии поддерживали меня, документируя каждого упомянутого человека как реального. Если бы не одна тупая ошибка с моей стороны, все было бы в порядке. Но мне редко удавалось написать статью без того, чтобы не проснуться после ночью в холодном поту, страшась, что я допустила эту тупую ошибку. Это было самым худшим в моей работе.
Я рассказала Буке, что история, над которой мы работали два месяца, на неопределенное время отложена.
– Ой, да ладно, выйдет же она в конце концов, – ответил он, пожав плечами.
Каков негодяй! Я говорю ему, что начальство наносит удар по моей репутации, а он отвечает на это предательство «ой, да ладно»?!
Я ощутила, как нарастает решимость. Исправить свою жизнь. Даже, может быть, в какой-то момент встать с дивана. Я должна была выбраться из всего этого, иначе превратилась бы в Буку – полное отсутствие жизненной энергии. Вечное пожимание плечами.
– Что это у тебя волосы так потемнели? – осведомился он.
– Пару дней не была в душе, – призналась я. – Для этого пришлось бы встать с дивана.
– А, так это кожное сало? – спросил он, явно заинтересованный.
– Да, – кивнула я.
– Выглядишь ужасно, – заключил он.
Бука не из тех, от кого дождешься утешающих объятий. Он неловко похлопал ладонью по одеялам где-то в районе моих ступней.
– Ладно, Маркум, ты тут поосторожней, – сказал он, уходя. – Возможно, тебе стоит попытаться сбросить парочку одеял.
После его ухода я вернулась к увлекательному разглядыванию полосок на стене, которые нарисовало вечернее солнце, проглядывая сквозь оконные жалюзи.
Самое странное, что в моем прошлом были настоящие душевные травмы, так что, по идее, я должна быть привита против обыденных редакционных интриг, а не валяться в прострации на диване. Но это так не работает.
У меня есть всякие теории о жизни: «теория кровати с пологом», «теория дня стрижки» (еще она известна как «теория лучшей погоды в последний день отпуска»). Я нахожу утешение в кодификации и именовании жизненных феноменов. Одну из своих первых теорий – «теорию бумажных порезов» – я придумала еще в подростковом возрасте, после смерти родителей, чтобы объяснить себе, каким образом что-то может волновать меня после того, как я пережила это.