Всего за 499 руб. Купить полную версию
Да что стряслось, Ровира?
Савоярди дона Рафеля застыло в воздухе на полпути ко рту.
Такое вот дело, ваша честь, задыхался секретарь, широко раскрыв глаза. Ваша честь, я только что только с улицы И ходят слухи Все об этом говорят, ваша честь
Да о чем все говорят, черт побери?
Что певицу-лягушатницу убили, ваша честь.
Чтобы почтить безмерность этой новости, савоярди развалилось на части, и кусок, намазанный шоколадом, очутился на панталонах его чести.
Ты не мог бы мне это повторить?
Председатель Аудиенсии встал со стула, забыв о том, что испачкался. Секретарь уже немного пришел в себя и дышал ровно.
Французская певица, ваша честь. Соловей каких-то регионов, ваша честь. Ее убили. Похоже, ее ножом распотрошили. Кровь по всей комнате, ваша честь. Ужас, говорят.
А Ипполит, присев на корточки перед судьей, в отчаянии размазывал мокрой тряпочкой злополучное пятно на панталонах его чести.
Оставь меня в покое, будь любезен! вскипел дон Рафель. Тут люди об убийствах разговаривают, а Ипполит со своими пятнами. Боже ты мой!
Говорят, что бедняжка
Но его честь уже дошел до конца коридора, и сердце его готово было выскочить из груди в смятении, потому что ему слишком многое вспомнилось. Он ни на мгновение не подумал, как жаль, что больше никогда я не услышу ее ангельский голос. Не приходили ему в голову и те вопросы, которые задает себе профессионал, узнав о смерти чужого человека: кто, как, когда, где, почему, cui prodest[56], найдены ли свидетели и орудие, да, в первую очередь орудие убийства. И кто подозреваемый. Весь круг подозреваемых. Он думал только об одном: «О, боже мой, труп женщины, труп женщины» Он повторял эти слова, шагая по коридору, и у него начинала покрываться потом лысина, и руки, и душа. Его не занимали мотивы, улики, доказательства, поскольку, даже будучи самой важной персоной в Верховном суде провинции, на смерть он всегда косился с гримасой презрения и предпочитал, чтобы с ней возились его подчиненные.
Ее четвертовали, ваша честь, настаивал Ровира, идя за ним по пятам по коридору. Господин прокурор ждет вас внизу.
Дон Мануэль?
Да, ваша честь.
Судья сдержал недовольную гримасу. Весь город на ноги подняли, пока он тут за шоколадом дурака валял. Если что и приводило дона Рафеля в ужас, не считая происшествия с Эльвирой, так это люди, которые не докладывают о своих шагах. «Вот незадача, ведь в городе все было тишь да гладь» Он помотал головой, надевая кафтан перед огромным зеркалом в передней. Потом решил, что жена и де Флор испортили ему завтрак, и возненавидел их обеих. Он печально посмотрел на себя в зеркало, чтобы убедиться, что все в порядке; Ипполит с профессиональным интересом созерцал пятно на панталонах, и дон Рафель испуганно вскрикнул он так перенервничал, что чуть не вышел из дому полураздетым.
Ипполит, скомандовал он, парик, живо!
Перед входом в гостиницу «Четыре державы», прямо посреди бульвара Рамбла, празднолюбопытствующие, собравшись в кучку, разглядывали фасад здания и рассуждали. Последние события произвели на них такое впечатление, что они не замечали, что, хотя дождь и перестал несколько минут назад, по земле к ним подкрадывался туман, способный проморозить их до костей, и шлепали по грязи, которая никак не замерзала при такой влажности. Все это не имело для них значения, потому что эта толпа ремесленников, питавшаяся слухами, жаждала новостей и пересудов на их основе. Суть дела можно было изложить так: «Говорят, что ходят слухи, будто французская певичка А, французская певичка? Да. В общем, ее изрубили на куски. Ух ты! Смотри-ка!.. А где? Вот здесь. Здесь? Да, в трактире. Ух ты! А зачем эта лягушатница приехала-то сюда? Пела она тут, елки-палки. Ну, понятно. В гостинице пела? О чем тут разговор? Да, говорят, что ножом раскрошили певицу-француженку. Етить-колотить! А ты откуда знаешь, Мариона? Мне Жерони сказал, он в гостинице работает. И прямо в гостинице дело и было? Да. Тогда пойду погляжу. Придется поверить на слово: тебя туда не пустят, не видишь, там солдаты? Смотри-ка Распотрошили? На кусочки?.. Да что ты врешь! Да-да, клянусь! О чем тут разговор? Да, говорят, певицу из Мадрида тут разрезали на части. Из Парижа! Да, в смысле, из Парижа. Вот так штука, а кто же это был? Неизвестно». Количество желающих заполучить воспаление легких было уже шестнадцать, или двадцать, или двадцать пять человек, и все они делились мнениями или высказывали противоречащие друг другу точки зрения, на злобу дня, не добавляя особенных деталей за исключением того, что раз уж ее изрубили на мелкие кусочки, то и концы в воду. «А еще ходят слухи, что убийца сбежал. А ты почем знаешь? А я слышал, что убийц было двое и их поймали. Оба матросы. Дело ясное воры, ведь у певиц-иностранок денег куры не клюют. Нет-нет, не воры: матросы. Ах, мама дорогая! И зачем ей было столько денег? Да уж, когда настанет твой час, прореху ими не залатаешь. Да, милочка, что суждено, то суждено. Что ж, я пошла. Ты куда? На рынок Бокерия[57]. Ну что ты, погоди, потом вместе сходим. А кто сказал, что ее ограбили? Я. Значит, и вправду так и было? А ты как думала, кабы не взаправду, я бы и не говорила. Два матроса с Майорки. Что за жизнь, господи, ночью уже и на улицу не выйдешь! Твоя правда, но она никуда и не ходила, ее прямо в гостинице убили. И того хуже! В наше время уже нигде не безопасно. Сказал как отрезал! Когда я был маленький, можно было гулять по всему городу спокойно А все оттого, что разрушили стены. И вот! Живем теперь среди воров. А она, выходит, лягушатница? Кто? Мамзель, которую на куски разрезали. Как? Женщину на куски разрезали? Где?» К этому моменту толпа завсегдатаев, собравшихся посудачить напротив гостиницы, посреди бульвара Рамбла, насчитывала уже человек тридцать, а убийцы превратились в троих матросов-майоркинцев с корабля «Непобедимый». «Да нет, не то чтоб вовсе на куски. Эулалия сказала, что Какая еще Эулалия? Из семейства Пок. А! Гляди-ка, а вот и она. Здравствуй, Эулалия, девонька, что скажешь про эту беду? Скажу, что вовсе ее не изрубили на кусочки. Так что ж они все путают, эти кумушки? На кусочки, говорят! Что за люди И как же было дело? Ей отрезали только руки. И ноги. А мне сказали, что еще и голову. Да, тут вы правы: и голову тоже. Милочка, вот так штука! Если уж это не кусочки» В то время как они разбирались, являлась ли вышеупомянутая мясорубка в техническом плане расчленением на куски, черная карета, запряженная свинцово-серой, как погода, лошадью, старой и измученной астмой, проехала через ворота со стороны Оллерса, покатилась вниз по бульвару Рамбла и остановилась перед гостиницей. Не соблюдая ни малейших предписаний протокола, сухощавая фигура дона Рафеля Массо, председателя Королевского верховного суда, вылетела в такой спешке, что вся карета закачалась. Через ту же дверцу вслед за председателем суда выскочил почтеннейший и весьма упитанный прокурор Уголовной палаты дон Мануэль д'Алос и угодил прямо в грязь. Словно возникнув из тумана, за важными особами последовали секретарь Ровира и старший пристав. Все четверо презрительно взглянули на толпу, уже состоявшую примерно из четырех десятков верноподданных его величества, которые судили да рядили возле отеля, и поднялись по трем ступеням, чтобы войти в гостиницу «Четыре державы». «Ну-ка, ну-ка, Мариона, а это еще кто такие? Наверное, капитаны дозорной службы. Держи карман шире! Самый толстый из суда. Значит, судьи, получается? А я почем знаю! По мне, так все эти бараны на одно лицо. Бьюсь об заклад, они из полиции. Видали, что за типы только что вошли? Да, о них и речь».