- Что за сельский менуэт? - осведомилась она и тут же пустилась в рассказ о своих злоключениях с утюгом, в котором нужно было разжигать угли - чем бы вы думали? - лучинкой!
Баянист заиграл, может быть, танго, а может, медленный фокстрот, и Юрка вдруг сорвался с места, и вот он уже на площадке с Тоней, и о чем он, интересно,
"заливает", какой из двенадцати стульев подкидывает ей, какой фразой Бендера блещет?
- Ого, - говорит снисходительно Жанна, - Юрочка времени зря не теряет.
Но тут срываюсь с места я и нагло перехватываю даму у Юрки. Моя решимость перехватить ее так внезапна и так велика, что попробуй кто-нибудь из них возражать, я, кажется, сделал бы это насильно.
- Наш-то флегма! - слышу я сзади удивленный Юркин возглас и - презрительный - Жанны:
- Это что, серьезно?
- Ну что ты!
Тоня успевает вовремя убирать из-под моих ног свои, а я успеваю выпалить целую тираду насчет того, что кадриль - это здорово, в самом деле здорово, нет, честное слово! (хотя Тоня не выражает никакого сомнения или удивления), и я рад, что попал сюда (и опять "честное слово"), рад, что встретил ее, и хотел бы, если она не против, проводить ее до дому.
- Проводить? - повторяет она и тут же скороговоркой: - Нет, не надо, еще смеяться будут! А вы вот что, лучше дожидайте меня у дома… А не хитро найти. Ворота у деревни видели? Так крайний домок на взгорке, скамейка у сирени.
- Господи! - восторгаюсь я. - Так я же там сегодня мечтал посидеть!
- Ну вот и посидишь! - вдруг переходит она на "ты". - Только уходи, пока еще "сковородка" не кончилась.
- Ну, ясно, ясно, - тороплюсь я и хочу еще что-нибудь прибавить, но возле нас вырастает этот самый Петя - "от горшка два вершка", хотя вершки, надо признаться, длинноваты.
- Прошу прощения! - кидает он мне, а Тоне: - Мадам, желаете один тур? - И сам же отвечает жеманно за воображаемую мадам: - Ах, ах, как я могу отказать!
- Чертов юнец! - говорит вслед им Юрка. - Насмотрелся кино и корчит донжуана.
Жанна не говорит ничего - она то насмешливо смотрит на Тоню и Петю, то останавливает "изничтожающий" взор на мне. Но эти штучки меня не трогают.
Протанцевав для отвода глаз с какою-то робкой девушкой, которая сильно вздрагивала каждый раз, как она или я сбивались с ноги, я небрежно сказал Юрке, что, пожалуй, уже пресыщен впечатлениями и пойду прогуляюсь один под луной.
Юрка приподнял брови.
- Смотри, чтобы тебе деревенские мальчики ноги не переломали!
- Не боись.
Медленно обогнув площадку, чтобы Тоня видела, что все идет, как условлено, я отправился к ее дому.
До дома я добрался чуть не бегом, но не сразу решился подняться к скамеечке и сесть, а усевшись, чувствовал себя некоторое время не в своей тарелке. "А что как подвох? - думалось мне. - Что как поставят меня сейчас в какое-нибудь дурацкое положение, выльют на голову помойное ведро или еще похлеще отмочат номер…" Однако все было тихо. От деревни дорога уходила вниз, к речке. И поля, и речка виделись обманчиво четко в лунном свете - целиком, но без подробностей.
И было так хорошо все это: и тишина, которой не мешал ни лай собак, ни отдаленный звук баяна, и воздух, и большое спокойное небо, - что я совсем забыл, где я сижу и почему. Представлялись мне какие-то менуэты, кадрили на больших площадках под луной, какой-то обряд приглашения на танец - цветок, молчаливо протягиваемый девушке. Потом мне чудилось, что я живу в этом доме вместе с Тоней, мы уже давно женаты и, как всегда, я вышел ее встречать. Я воображал деревню зимой, накатанный спуск к реке, по которому мчимся мы на санках - щека к щеке - с Тоней.
Отдаленный звук баяна умолк. Несколько раз на улице появлялись люди. Я вжимался в скамеечку, но они до меня не доходили - дом стоял на отшибе, последний в ряду. Люди хлопали калитками, снова становилось тихо, а Тоня все не появлялась.
Наконец я увидел ее. Она быстро шла по улице и, кажется, удивилась, увидев меня, даже что-то пробормотала, вроде: "И этот еще".
Кто там ее рассердил, не знаю, но почему-то я совершенно не смутился этим - луна и воздух совсем меня одурманили.
- Иди-ка сюда, - сказал я просто, как положено мужу, а Тоня ответила с насмешкой, как раздраженная, строптивая жена:
- В самом деле?
- Ну, иди же! - повторил я нетерпеливо.
- Ох, тошнехонько! - сказала Тоня, но в голосе ее уже чувствовались любопытство и смех.
Не глядя на нее, я ткнул на скамейку рядом.
- Садись.
- Ну, села. Что дальше?
- У вас всегда так? - спросил я.
- Как - так?
- Ну, вот это… луна, избы, речка…
Тоня смотрела не на речку, а на меня.
- Ты чего сюда пришел? - спросила она со смехом.
- Так ты же меня позвала.
- Ну, положим, ты напросился.
- Ну, может, и напросился.
- А чего луну обследуешь? Чего мне ее показывать?
- Так ведь хорошо же!
- Ты что же, луны не видел?
- Не знаю… Не глядел, что ли, - честно отвечал я. - А может, у вас луна другая.
- У нас хорошо-о, - протянула она серьезно. - У нас вот как хорошо! Ты соловьев еще не слышал?
- Поведешь послушать?
Она недоверчиво взглянула на меня, сказала резко:
- Недосуг мне - встаю чуть свет.
- Я просто так, - оправдался я. - Ты иди спать, девочка. Я еще посижу.
- Так и будешь сидеть? - спросила она с любопытством. - А как собаку спущу?
- Зачем же?
- Не бойся - у нас и собаки нет. Ты что, блаженный?
- Блаженный? - переспросил я. - А может быть.
Она рассмеялась:
- А товарищ у тебя не такой!
- Юрка-то? Он другой. Все люди другие.
- Ну, сиди, - милостиво разрешила Топя.
- Можно, я и завтра приду сюда?
- Завтра будет завтрева, - уклончиво ответила она.
- И соловьев послушаем?
- Может, послушаем, может, послушаешь - что четыре уха, что два - соловей один поет.
3
С того и пошло. Чуть вечер, мы уже сидели с Юркой на бревнышке под окнами правления.
Я, кажется, понял, почему эту площадку называли "сковородкой". Люди на ней были - как семечки, и в середине, на самом горячем месте, подскакивали. Очень мне самому понравился этот образ сковородки с подпрыгивающими в середине семечками.
Тоня с нами не садилась. Зато почти всегда рядом оказывалась веселая женщина в тюбетейке. Она расспрашивала о нашей практике, о городе, об институте, а когда кто-нибудь из нас шел приглашать Тоню, заводила протяжную насмешливую частушку:
У нас цыгане… ночевали, пи-ли и обедали…
Только эти две строчки она и пела всегда, так что меня разбирало любопытство: что же стало с этими самыми цыганами? Прямо почему-то не хотелось спрашивать, и я обычно интересовался:
- Хорошо пообедали?
- Хорошо, хорошо! - говорила многозначительно Прасковья Михайловна (в деревне ее звали просто Прасковья).
Нашу Жанну она невзлюбила. Ни разу не прошла Жанна мимо, чтобы Прасковья не заметила:
- Красива у курицы хода, оттого что кривая нога!
Или:
- Господи боже мой! До чего же корове шлея не идет!
Это было, конечно, несправедливо. Жанна не была кривонога или толста, и одеться она умела. Но ни Юрка, ни я не вступались за нее. В конце концов, человек, который вечно насмешничает, заслуживает насмешки над собой.
Вскоре Жанна отказалась от посещений "сковородки", и, честно говоря, мы обрадовались. Жанна требовала к себе внимания: то с ней потанцуй, то проводи ее домой. А нам было не до нее.
После работы я норовил выскочить из дому пораньше. Но иногда не успевал, приходила Жанна и начинала жаловаться на потерянное лето, на визг гармошки, на комаров, на хозяйку.
- Неужели вас тянет на эту кастрюлю-половник-сковородку? - неизменно заканчивала она свои сетования.
- А что делать? - притворно вздыхал Юрка. - Комаров кормить?
- Ну уж лучше прогуляться за деревню.
- У нас вон Леня по части прогулок, - коварно кивал на меня Юрка.
- Я кустарь-одиночка, - поспешно возражал я. - Я поэт. Я вечерами натихую стихи пишу.
Эту мою реплику Юрка никак не обыгрывал. Некоторые вещи мы с ним обходили молчанием. Возвращаясь со своих посиделок у Тониного дома, я заставал его неспящим, но он и тут ни о чем не спрашивал - гасил сигарету и поворачивался на другой бок.
Иногда мне казалось, что вот я приду на скамейку, а там уже сидит Юрка.
- Которые тут временные, слазь! - непринужденно пошутит он и объявит, что предварительная часть игры кончена, я - третий лишний и пора мне сматывать удочки.
В самом деле, я ведь занимал скамейку явочным порядком. Даже если я танцевал в начале вечера с Тоней, почему-то не хотелось договариваться, что я буду ее ждать. Ближе к концу танцев я просто смывался, делал круг по деревне и шел к знакомой скамейке.
Однажды, подходя, я увидел, что скамейка занята - в темноте белела рубаха.
"Так и есть - Юрка!" - подумал я. Я даже не сразу сообразил, что Юрка белых рубашек не носит. Медленно я дошел до деревянных ворот, поставленных как попало на дороге. Можно было погулять в поле, можно было вернуться к себе.
"Что за черт, - подумал я, - боюсь, что ли?" Нащупав в кармане пачку, вынул сигарету, помял ее и, перескочив канавку, поднялся к белевшей в темноте рубахе.
- Прикурить найдется? - небрежно спросил я и только тут понял, что на скамейке сидит Петр.
"Ну, уж с этим переростком я в случае чего справлюсь!" - обрадовался я.
Молча Петр вынул зажигалку ("Ишь ты, франт!"), раза два чиркнул, хмуро глядя на меня.
- Вечерок, да? - бодро сказал я, присаживаясь рядом.