- Потом подъехала машина. Из нее вылез кавказец. Пока он садился к Мудраку, я ушел в сквер. Минут двадцать гулял, пока меня не позвал майор. Мы поехали. Потом я привез майора домой обедать. Он взял сумку. Сказал мне: "Подожди" - и ушел. Я ведь деньги получаю большей частью за то, что жду. В машине удобно. Включил магнитофон. Неожиданно вместо музыки пошел разговор. Сперва хотел выключить, потом подумал, что будет трепаться хмырь из кулинарного техникума, и оставил. Оказалось, совсем не он. Я даже испугался.
- Что же это было?
- Запись разговора майора с кавказцем.
- О чем же они говорили, если вас испугало?
- Кавказец спросил: "Кто тэбэ мэшает, майор? " Он говорил с сильным акцентом, и его трудно спутать. Мудрак засмеялся: " Будто не знаешь - кто! Недобитые партократы". Я к этому слову уже привык и отнесся без удивления. Оно ровным счетом ничего не означает. И Горбачев партократ, и Ельцин. Наверное, и кавказец их так же воспринял. Он сказал: "Ты нэ круты, майор. Меня нэ интэрэсует политика. Ты говоры, кого убрать для дэла. Я убэру. И нэ бойса замарат руки. Когда получишь денги, купишь всякого мыла - отмоэшьса. Называй фамилию". Тогда Мудрак покряхтел и сказал: "Главный стопор - Бураков". Кавказец обрадовался: "Тужился, тужился, наконэц родыл. Ну, ладно, Буракова можешь в расчэт не брать. Мои рэбята его пасут и завтра, самое большее послезавтра - сдэлают".
- Он так и сказал "сдэлают" или как-то иначе?
- Точно, как я говорю: "сдэлают". Когда вашего отца положили, а Ивана ранили, я сразу понял, о чем шел разговор. Вот и все, собственно...
Костров откинулся на спинку кресла и вытер лоб рукой. Андрей потрясенно молчал. Если все происходило именно так, как ему рассказано, значит, убийство отца каким-то образом связано с Мудраком. Но чем отец мог мешать майору? Представить, что тот претендует на оставшуюся свободной должность, - значит совсем не знать армейских порядков. Ни при живом отце, ни без него майору такая возможность продвинуться не светила. На подобное место, как у отца, назначала своих людей Москва, а у нее выбор куда как велик, и бывший начальник вооружения дивизии из провинциальной глубинки майор Мудрак вряд ли не понимал этого. Что же тогда встало между ним и отцом?
- Как вы думаете, Михаил Васильевич, - спросил Андрей, - чем мог мешать майору отец? Почему тот назвал его главным стопором?
- Не знаю, - развел руками Костров. - Все, что слышал, - я рассказал. Большего не знаю и знать не хочу. Вы уж извините, Андрей.
Откровенный страх опять звучал в словах Михаила Васильевича. Он, по всей видимости, передался ему от дяди Вани, а тот уже имел основания бояться. Человек, хоть раз взглянувший в дуло, направленное на него, не скоро отходит от замораживающего ужаса смерти.
- Кто этот кавказец? - спросил Андрей, пытаясь уточнить хоть какие-то детали той странной встречи. - Вы его раньше видели?
- Никогда.
- Но с майором, судя по всему, он знаком давно. Так?
- Похоже на то.
- В каком часу он подъехал к скверу?
- Примерно в половине одиннадцатого.
- Сколько длилась их беседа?
- Я уже говорил. Минут двадцать...
- Давно в машине майора магнитофон?
- Нет, купил он его совсем недавно. Я сам его монтировал.
- Как майор объяснил его необходимость?
- Зачем объяснять? Я ж не совсем дурак. Он принес, я приладил. И все. Ежу ясно - для чего. Когда мы ездили, майор часто включал трясучку.
- Что это?
- Трясучка? Так я называю музыку. Рок.
- Вы, уходя, глушили двигатель?
- Нет, уже жарко, а у нас кондиционер. Без него в машине не усидишь.
- Значит, майор мог спокойно вести запись?
- Думаю, так оно и было. - И сразу, без перехода, Костров спросил: - Чайку попьете?
- Спасибо.
Андрей встал. В тот же миг дверь приоткрылась. Пахнуло дорогими духами. В беседку заглянула Наташа:
- Пап, я ухожу. У меня дела.
- Позвольте вас проводить, - предложил Андрей.
Она улыбнулась, сверкнув глазами.
- Позволяю. Высокие офицеры - моя слабость. Верно, папа?
Они дошли до остановки троллейбуса.
- Вам куда? - спросила Наташа.
- Разве мы не вместе? - Андрей сделал удивленное лицо. - Я же вас провожаю...
- Вы всегда так напористы с женщинами?
- Нет, только в этот раз. Вы мне очень нравитесь.
- Это признание?
- Конечно.
- Хорошо. Мы едем в художественную галерею. У меня там встреча.
- Он что, художник? - осененный внезапной догадкой, поинтересовался Андрей.
- Да, но вам это ничем не грозит. Я ведь сказала - мне нравятся высокие офицеры. Кстати, вы слыхали о художнике Васильеве? Андрей напряг память. Удивляя самого себя, сказал:
- О Федоре Александровиче? Наташа изумленно приподняла брови:
- Браво, поручик! Я просто потрясена. Покажите мне еще офицера, который бы помнил о Федоре Александровиче!
- Я его запомнил потому, что на многих его картинах есть лужи, - сказал Андрей так, будто оправдывался.
- Теперь у вас будет возможность познакомиться с другим Васильевым. С Константином. Этого вы тоже никогда не забудете...
- Ревную к такой рекламе, - признался Андрей.
- Не надо. Его уже нет в живых.
Андрей давно не бывал в городской художественной галерее, и потому в памяти оставалось то, что видел там еще в школьном возрасте: белые, блестящие двери со сверкающими бронзовыми ручками, старинный паркет, светящийся воском, высокие потолки, украшенные ажурной лепниной, - мир добрый, гостеприимный, торжественный. Сейчас, войдя под тихие своды, он даже усомнился: туда ли они пришли? Выщербленные, поцарапанные ступени парадной лестницы - должно быть, по ней волокли какой-то тяжелый предмет, и он своим весом безжалостно крошил старинный мрамор - без слов свидетельствовали о бесхозности и небрежении. Следы запустения и убогости с первых шагов бросались в глаза тем, кто приходил сюда прикоснуться к истории и культуре. Дверные бронзовые ручки тронула неумолимая зелень - спутник нужды и безвременья. Белая эмаль на филенках и подоконниках потрескалась и местами лупилась.
У входа сидела сгорбленная женщина с наброшенной на плечи пуховой шалью. В одном лице она являла кассира, торговавшего билетами, и контролера, который пропускал посетителей в залы.
- Здравствуйте, - сказал Андрей, и женщина, подняв голову, удивленно взглянула на него поверх очков. Сюда, должно быть, теперь входили не здороваясь. Дух перемен диктовал новые правила поведения, а по ним "господам" не обязательно замечать присутствие, суету и угодливость обслуги.
Они вошли в первый зал, и прямо перед входом Андрей увидел картину. Остановился перед полотном ошеломленный.
На фоне зимнего русского леса художник изобразил могучего мужчину в полушубке. Он стоял на морозе с непокрытой головой, и темные, с проседью волосы ниспадали на лохматый воротник. Пронзительно голубые глаза, окруженные лучиками мудрых морщинок, смотрели на Андрея с испытующим вниманием. Человек - назвать его мужиком у Андрея не хватило духу, - рыцарь, смелый, умный, гордый, не способный подчиняться ни давлению обстоятельств, ни напору чуждой воли, был настоящим русичем. Кто он? Лесоруб с топором на правом плече, который пришел в лес заготовить дров для дома и баньки, или крестьянин-партизан, затаившийся в чаще, неподалеку от дороги, по которой вот-вот пройдут враги? Художник не хотел до конца прояснять свои замыслы, и название картины "Северный орел" одинаково красноречиво помогало представить зрителю облик лесоруба-богатыря и витязя-патриота.
А рядом, до боли томя и волнуя душу, висело оправленное в раму из березовых плах, с сохранившейся по краям берестой, полотно "Ожидание". С него на Андрея сквозь заиндевелое, схваченное морозным узором оконце, из темноты горницы, освещенной трепетным пламенем восковой свечи, смотрели умные, печальные и ждущие глаза прекрасной женщины с толстой русой косой, которая живым золотом лилась и стекала по ее левому плечу.
Чего ждала она, русская дева-красавица? Только ли скорого возвращения суженого? А может быть, то сама истерзанная страданиями Россия у морозного окна ожидала гонца с поля брани с вестью о том, что наконец-то отбито нашествие черной рати, решившей опутать сильные плечи народа-богатыря тенетами, опоить его зеленым зельем, скрутить и бросить к своим ногам? Где же он, этот гонец? Спешит ли или запаздывает? А может, уже лежит где-то вдалеке, проколотый дамасской сталью купленного на Востоке кинжала и спрятанного до поры до времени под полой?
- Что молчите? - спросила Наташа.
Андрей взглянул на нее с удивлением. Спросил:
- Кто? Я?
- Извините, нет. Я спросила вон того старичка, с которым мы пришли сюда вместе.
Андрей тряхнул головой, будто отгонял наваждение.
Они провели в музее два часа. Потом Андрей проводил Наташу домой. Довел до подъезда, посадил в лифт, дождался, пока кабина тронется.
Когда он вышел из подъезда, к нему откуда ни возьмись навстречу шагнул кавказского облика парень, скорее всего армянин.
- Послушай, ты, - сказал он, бесцеремонно хватая Андрея за рукав, - эту бабу оставь, пока тебе не сломали шею...
Андрея сбило с толку слово "баба", которое он никак не мог связать с Наташей. Он переспросил:
- Не понял, что за баба?
Кавказец ощерил белые ровные зубы.
- Ах, дорогой, "баба" не интеллигентно, верно? Так я имэл в виду дэвушку.
- Если дэвушку, - теперь Андрей понял все и стал подражать акценту кавказца, - то давай вали отсюда по холодку. Мои дэвушки - нэ твое дэло.
- Смотри. Тебя пэрдупэрдили. Чтобы потом бэз обыды.