Не успел глазом моргнуть - Снылика и след простыл. Долго колебался, а потом все-таки позвонил в городской отдел НКВД. Вечером мне сообщили: нет Снылика, словно сквозь землю провалился.
27-го к вечеру город снова залихорадило. Я дневал и ночевал в горисполкоме. Решил на всякий случай прихватить самые необходимые вещи: полотенце, чистую рубашку, бритву. На рассвете наш шофер Яша повез меня домой на Теотинскую, 37. У самого подъезда по машине резанула автоматная очередь. Одна, другая. Мы с Яшей выскочили из машины, бросились в подъезд. На выстрелы уже бежали красноармейцы. Какие-то фигуры выскочили из подвала, бросились бежать. В одной из них я узнал Снылика.
В этот же день немецкие мотоциклисты ворвались на окраину города со стороны Перемышля. Мы успели проскочить на горисполкомовской машине. До самого Тернополя надеялись, что и на этот раз тревога окажется ложной.
…О многострадальные дороги 1941 года! Сколько о вас рассказано, сколько написано… Мне и теперь снится разбомбленный эшелон в Золочеве… Перевернутые вагоны, крики, стоны раненых. Все смешалось, перепуталось. И только одни глаза вижу отчетливо, словно между нами не три с лишним десятилетия, а единый миг. Эти глаза преследовали меня всюду: и в краковской тюрьме, и на Бескидах. Они и сегодня снятся мне - васильковые, смышленые глазенки, сопящий носик, сосущие губы мальчонки и запекшиеся рыжие пятна на груди мертвой матери…
В Тернополе у нас забрали машину. До Волочиска - старой границы - добирались пешком, на попутных подводах. В Подволочиске меня и Яшу Мигердичева приняли за… шпионов. Бойцы из погранотряда нас обезоружили, отобрали документы, повели к командиру. Но… нет худа без добра. Командир во всем разобрался. Приказал накормить. И даже помог устроиться на тендер с углем.
В Киев приехали ночью. Вокзал, обычно веселый, празднично освещенный, стоял сумрачный, темный. Смутно белели газетные полоски на окнах. В затемненном пассажирском зале тускло светили синие лампочки, на скамьях, на полу сидели, лежали, спали эвакуированные, красноармейцы, матросы. Пахло шинелями, махрой, железом, ружейным маслом. На веревках, натянутых между скамьями, сушились пеленки. К счастью, водопровод в эти часы работал.
Мы кое-как привели себя в божеский вид, постиранные рубашки надели на голое тело, чтобы быстрее просохли. Хотели тут же отправиться в город, но встреча с патрулями в комендантский час ничего, кроме неприятностей, не сулила. Утром, не дожидаясь трамвая, пошли на бульвар Шевченко, где тогда размещался Народный комиссариат просвещения УССР. Солнце уже хорошо прогрело воздух. Я узнавал и не узнавал знакомые улицы, утопающие, как в добрые мирные дни, в зелени каштанов. О войне напоминали только огромные железные уши звукоулавливателей да длинные, нацеленные в небо стволы зениток.
Наркома, Сергея Максимовича Бухало, я не застал: ночью его срочно вызвали в ЦК. В, коридоре встретил непосредственного моего начальника. Он спросил, что с львовскими архивами. И тут же сослался на занятость. Неожиданную помощь оказал человек совсем, как говорится, не моего ведомства - начальник Управления детдомами. Мне и Мигердичеву она выделила из каких-то фондов несколько пайков, чистое белье, в котором мы после нашей поездки на тендере весьма нуждались. Помогла связаться по телефону с инструктором ЦК КП(б)У по школам. Тот выслушал мой не очень связный рассказ, поинтересовался планами и посоветовал немедленно выехать за назначением в Днепропетровский обком партии.
В Киеве я пробыл еще два дня. Шла вторая неделя войны. Уже началась эвакуация вузов, университета, отдельных учреждений, но никто из тех людей, с которыми я встречался, не придавал этому трагического значения.
- Гитлеру Киева не видать, как своих ушей.
Выли сирены противовоздушной обороны, но редко кто убегал в убежище. В кинотеатрах крутили "Чапаева". Песня Лебедева-Кумача вырывалась из черных тарелок репродукторов, звучала на площади Богдана Хмельницкого, где проходили обучение солдаты и ополченцы. Но пели ее теперь строже. Тот же мотив, да слова другие. Не "Если завтра…", а уже "Наступила война…".
Уехал Яша Мигердичев - мой неунывающий, веселый, верный друг. Он увозил на восток группу испанских детей, увозил от верной смерти, от второй войны в их маленькой жизни.
Я встретил его двадцать семь лет спустя на… страницах "Правды" (№ 15 за 1968 год).
"Дети Мигердичева"… Я пробежал глазами первые строки очерка и сразу вспомнил Львов, 1941 год, эвакуацию. Дороги войны потом забросили моего друга на берега Волги - в город Вольск.
Была война. Были сироты - дети войны, и отцом их, наставником, другом на всю жизнь стал Яков Антонович Мигердичев - в прошлом комсомолец, слесарь трамвайного депо, сын одесского водопроводчика, впоследствии коммунист, заслуженный учитель РСФСР.
У бывших его воспитанников уже свои дети. И бывшие и настоящие - четыреста мальчишек и девчонок из Вольского детского дома называют своего директора - попробуй не позавидовать! - дорогим отцом, батей.
…Утром я проводил Яшу. А вечером отправлялся мой эшелон на Днепропетровск. По дороге на вокзал я забежал в Наркомпрос к своей доброй знакомой в Управление детдомами - проститься. Голос у начальницы охрипший, лицо бледное, желтое от недосыпания, а глаза сияют.
- Уже едете? Новость слыхали - сообщение Информбюро? На пикирующем бомбардировщике, да-да, на "юнкерсе" приземлились четыре немецких летчика. Сбросили бомбы в Днепр, а сами сели неподалеку от Киева, на колхозном поле. Сбежались ребятишки, милиционеры, но летчики и не думали отстреливаться. Сдались добровольно в плен. И обращение написали к своим: дескать, следуйте, братья летчики и солдаты, нашему примеру. - Моя знакомая ликовала:
- Я говорила, говорила, что Гитлер сломит себе шею. И в этом ему помогут немецкие рабочие. Не может пролетариат Германии воевать против своих же братьев по классу. У себя дома Гитлер всех крепко зажал в кулак: гестапо, концлагеря, казни. А на фронте - вот помянете мое слово - будут к нам тысячами переходить. Этот "юнкерс" - только первая ласточка.
Я слушал, а перед моими глазами стоял ефрейтор-парашютист с руками металлиста и головой, начиненной гитлеровским бредом, его спесь, неистовый фанатизм. Но я не стал о нем рассказывать женщине с пожелтевшим от бессонницы и тревог лицом. Да и самому хотелось верить: тот ефрейтор-парашютист - досадное исключение, а летчики-перебежчики, о которых сообщает Информбюро, типичны.
Такими мы были в первые дни войны. Охотнее верили хорошим слухам, нежели плохим. Желаемое нередко выдавали и принимали за действительность. Тогда мы еще не представляли себе, насколько глубоко гитлеровский яд проник в сознание немецкого народа, какой дорогой ценой придется платить всем нам за победу над фашизмом.
Сказанное выше ничуть не умаляет подвига экипажа "Юнкерса-88". Наоборот, с высоты пережитого виднее, каким мужеством нужно было обладать, чтобы в первые дни войны, в угаре гитлеровских успехов, когда лавина вермахта, казалось, неудержимо катилась на восток, решиться на такой шаг. Недавно, перечитывая первые военные сводки Совинформбюро, я узнал имена четырех летчиков-антифашистов:
"25 июня вблизи Киева приземлились на пикирующем бомбардировщике "Юнкерс-88" четыре немецких летчика: унтер-офицер Ганс Герман, уроженец города Бреславля в Средней Силезии; летчик-наблюдатель Ганс Кратц, уроженец Франкфурта-на-Майне; старший ефрейтор Адольф Аппель, уроженец города Брно в Моравии, и радист Вильгельм Шмидт, уроженец города Регенсбурга.
Все они составляли экипаж, входивший в состав второй группы 51-й эскадрильи. Не желая воевать против советского народа, летчики предварительно сбросили бомбы в Днепр, а затем приземлились неподалеку от города, где и сдались местным крестьянам.
Летчики написали обращение "К немецким летчикам и солдатам", в котором говорят:
"Братья летчики и солдаты, следуйте нашему примеру.
Бросьте убийцу Гитлера и переходите сюда в Россию".
Тут же, в газете, фотографии четырех немецких летчиков-антифашистов.
Называю этих мужественных людей с надеждой, что кому-то известна их дальнейшая судьба, а может - чего не бывает! - кто-то из них и сам откликнется.
С Киевом я расставался успокоенный, полный радужных надежд. Еще немного, и враг будет остановлен. Кому нашей земли хочется, тот под ней скорчится, а с братьями по классу мы общий язык найдем.
Горький, разъедающий глаза дым. Вой сирены. На привокзальной площади повозки, орудия, санитарные автобусы с большими красными крестами на крышах. На носилках в запекшихся от крови грязных бинтах живые мумии. С черными, обожженными лицами. Без рук, без ног. Это - тяжелораненые, ждут отправки.
Я попал в Днепропетровск 9 июля. Как раз после первого налета фашистской авиации.
О подробностях налета мне рассказал знакомый железнодорожник, приятель отца.