— Я не стану покушаться на ваше рабочее время, — ответил граф с улыбкой. — Если вы и мадемуазель Симонетта согласитесь отобедать у меня завтра вечером, я не только пришлю за вами карету, но обещаю показать вам «Лето»
Моне. Я купил картину шесть лет назад.
— Ее купили вы?! — воскликнул герцог. — О, я мечтал увидеть эту картину.
— Она висит в моем замке на почетном месте. У меня есть картины и многих других импрессионистов. Уверен, вы их оцените.
От такого приглашения отец не в силах был отказаться.
Симонетта это почувствовала. Сама же она думала о том, что ей надеть по случаю визита к графу. Ведь отец не разрешил ей взять с собой ни одного вечернего платья.
Как будто угадав, о чем она думает, граф сказал:
— Не сомневаюсь, вы будете рисовать до захода солнца, но, поскольку обед неофициальный, вы можете не тратить время на переодевание.
— Очень любезно с вашей стороны, — поблагодарил герцог. — Я очень хочу увидеть «Лето». Картина была продана раньше, чем я смог ее посмотреть, хотя мы много говорили о ней.
— В таком случае предвкушаю удовольствие от возможности показать вам это произведение.
С этими словами граф неохотно поднялся, отказавшись от чая.
— Я оставил свою лошадь на попечении какого-то мальчишки. Не хотелось бы доверять ему ее слишком надолго.
Он протянул руку герцогу.
— До свидания! Увидимся завтра вечером.
— Спасибо, — ответил герцог.
Граф взял руку Симонетты.
— Говорил ли кто-нибудь вам, мадемуазель, что ваше лицо и ваши волосы — вот истинная находка для живописца? Впрочем, возможно, это подвластно лишь кисти Боттичелли.
— Меня больше привлекает пейзажная живопись, — ответила сдержанно Симонетта.
— Мы должны найти кого-нибудь, кто сумеет нарисовать ваш портрет, — не унимался граф.
— Я хочу стать художником, мсье, а не моделью!
— Мы еще поговорим об этом позже.
Целуя руку девушки, граф задержал ее чуть дольше, чем требовалось. Потом он направился к выходу в сопровождении подчеркнуто вежливого герцога. Симонетта отерла руку о подол юбки. Почему-то прикосновение губ этого графа вызывало у нее отвращение.
Герцог возвратился в комнату.
— Слишком уж Лаваль заинтересовался тобой, — сказал он, снова принимаясь за чай. — Лучше бы тебе ни на какой обед не ездить.
— Но, папа, я хочу видеть Моне! А ты правда слышал о графе прежде?
— Да, — подтвердил герцог. — Он скупил много картин импрессионистов, и, насколько я слышал, ему случалось проявлять щедрость по отношению к художникам.
— Тогда воображаю, насколько он богат. Ведь ты всегда говорил, что немногие стремятся коллекционировать картины импрессионистов.
— Это правда. Но когда-нибудь, готов держать пари, и Моне, и Ренуар, и Сезанн, и многие другие будут оценены по достоинству.
— Когда-нибудь? Ты хочешь сказать: после их смерти?!
— Боюсь, это так. Как ни жаль, но признание часто приходит к художнику после смерти.
— Как это грустно, папа! Но твои вещи я ценю уже сейчас и надеюсь, когда-нибудь люди оценят и мои.
— Пусть восхищаются твоими картинами, но, черт побери, руки им придется держать от тебя подальше, или я отошлю тебя назад в Англию!
— Не раньше, чем я нарисую скалы Ле-Бо с дюжину раз! — воскликнула Симонетта. — Ведь этот граф наверняка ведет себя подобным образом с любой женщиной, какая попадется ему на пути.
— Уверен, ты права! — сухо согласился герцог. — Но я не позволю ему причислить тебя к его победам.
Он говорил с таким напором, что Симонетта рассмеялась.
— Забудь о нем, папа. Лучше покажи мне свой этюд.
— Я только начал. Свет здесь совершенно фантастический, мне просто красок не хватает, чтобы перенести на холст то, что я вижу.
И все же в набросках герцога чувствовалось его впечатление от полуденного света, и Симонетта радовалась от души.