В нескольких от нас шагах прорезывалась в лес дорожка, и где она пролегала, виднелся темный, как ночь, фон, окаймленный ветвями.
- Что б вы изобразили на этом фоне? - спросил Гоголь.
- Нимфу, - отвечал я, недолго думая.
- А я бы лешего, или запорожского казака, в красном жупане.
Сказав это, он повалился на мягкую траву, а я, вынув из кармана носовой платок, разостлал его, чтоб не позеленить травою моих панталон. Гоголь громко захохотал, заметив мою предосторожность.
- Чего вы смеетесь? - спросил я.
- Знаете ли, когда вы вошли в гостиную, ваши плюндры произвели на меня странное впечатление.
- А какое именно?
- Мне показалось, что вы были без них!
- Не может быть! - вскричал я, осматривая свои панталоны.
- Серьезно: телесного цвета, в обтяжку… Уверен, что не одного меня поразили они, а и барышень также.
- Какой вздор!
- Да; когда вы вошли, они потупились и покраснели.
Последнее замечание окончательно меня смутило. Еще раз я взглянул на панталоны и не сомневался более в справедливости слов Гоголя. Я был в отчаянии, а он заливался громким смехом. Натешившись моей простотой, он, наконец, сжалился надо мною.
- Успокойтесь, успокойтесь, - сказал он, принимая серьезный вид, - я шутил, право, шутил.
Но уверения Гоголя не поколебали собственного моего убеждения, и замечание его, сказанное, может быть, и в шутку, преследовало меня, как нечистая совесть, до самого отъезда.
- Ударьте лихом об землю, - продолжал он, ложась на спину, - раскиньтесь вот так, как я, поглядите на это синее небо, то всякое сокрушение спадет с сердца и душа просветлеет.
Я последовал его совету; и действительно, едва протянулся и взглянул на небо - раздражение мое притупилось и мне захотелось спать.
- Ну что? - спросил Гоголь после минутного молчания, - что вы теперь чувствуете?
- Кажется, лучше, - отвечал я, закрывая глаза.
- В этом положении фантазия как-то сильнее разыгрывается, в уме зарождаются мысли высокие, идеи светлые - не правда ли?
- Да, сильно клонит ко сну, - пробормотал я, погружаясь в дремоту.
- Не прогневайтесь, я вам не дам спать; чего доброго, оба заснем и проспим до вечера, а между тем возьмут лодку: что мы тогда будем делать? Кричать, как Пульхерия Трофимовна: "ме… ме…"
Он с неимоверным искусством представил в лицах за обеденную сцену и так меня рассмешил, что сон мой совершенно отлетел.
- Долго ли вам еще оставаться в лицее? - спросил я.
- Еще год! - со вздохом отвечал Гоголь. - Еще год!
- А потом?
- Потом в Петербург, в Петербург! Туда стремится душа моя!..
- Что вы, в гражданскую или военную думаете вступить?
- Что вам сказать? В гражданскую у меня нет охоты, а в военную - храбрости.
- Куда-нибудь да надо же; нельзя не служить.
- Конечно, но…
- Что?
Гоголь молчал. Через несколько минут я сделал ему вопрос, ответа не было: он заснул. Мне жаль было его будить, и я, следуя данному совету, устремив взор в голубое небо, задумался. Мысли мои развернулись, воображение указало цветущую перспективу моего будущего; ощущения неиспытанные посетили мое сердце, осветили душу. В первый раз я так замечтался: как мне было весело, отрадно, фантазия моя окрылилась и увлекла меня в неведомый мир. Чего не перечувствовал я в те минуты и чего не посулило мне мое будущее!.. Приводя теперь на память минувшие грезы, невольно вспоминаю мое бесцветное прошедшее, горестное, безотрадное. При первом вступлении на поприще службы у меня, как говорится, крылья опустились: не до летанья было. Мне объявили, что я даже стоять не умею и на восемнадцатом году от рождения начали учить стойке. Выучив стоять, как подобает человеку, на двух ногах, стали учить стоять, как болотную птицу, на одной; а там повели гусиным шагом: сначала в три приема, потом в два и наконец в один. Таким алюром далеко не уйдешь…
Тень от деревьев протянулась; зной спадал; было около шести часов. Я разбудил Гоголя.
- Славно разделался с храповицким, - сказал он, приподымаясь и протирая глаза. - А вы что делали? тоже спали?
- Нет, - отвечал я, - по вашему совету я лежал на спине и фантазировал.
- Ну что ж? понравилось?
- Очень!..
- Примите к сведению и на будущее время, глядите на небо, чтоб сноснее было жить на земле.
Переправясь обратно через реку, мы пошли к известной хате, чтобы по той же дороге возвратиться к Ивану Федоровичу. На завалине сидел Остап понурясь.
- За что вы меня так обидели, - спросил он Гоголя очень серьезно, - что я вам сделал?
- Чем же я тебя обидел? - сказал Гоголь с недоумением, посматривая на Остапа.
- Чем! жинку мою нарядили как пани, подчиваете варенухой на серебряном подносе, величаете сударыней матушкой, а мне - батьку городничего, хотя бы спасибо сказали, чарку горелки поднесли!
Остап разразился громким смехом. Марта вышла из хаты без Аверки и, усмехаясь, низко поклонилась.
- О неблагодарный! - трагически произнес Гоголь, указывая на Марту. - Не я ли обратил волчицу в ягницу?!
- Правда, правда, за это спасибо, ей-богу спасибо!.. готов хату прозакладывать, что сегодня во всем селе нет молодицы разумнее моей жинки. А где ж городничий? - прибавил Остап, взглянув на жену.
- Уклался спать, - отвечала Марта, засмеявшись.
- Вот какую штуку вы нам выкинули! - продолжал Остап. - Не знаем, что будет с нашего Аверки, а уж городничим наверное останется до смерти.
- А кто знает! может быть… - начала было Марта, но Остап закрыл ей рукою рот.
- Молчи, дура! - сказал он. - Паныч шутит, а ты, глупая баба, уж и зазналась! Молись богу, чтоб был честным человеком - для нас и того довольно.
Остап пустился в рассуждения, острил над женой и рассказывал смешные анекдоты, как жены обманывают своих мужей. Гоголь, со вниманием слушавший Остапа, хохотал, бил в ладони, топал ногами; иногда вынимал из кармана карандаш и бумагу и записывал некоторые слова и поговорки. Я не раз напоминал ему, что пора итти, но Гоголь не мог оторваться от Остапа.
- Помилуйте, - говорил он, - да это живая книга, клад; я готов его слушать трои сутки сряду, не спать, не есть!
Наконец я почти насильно увлек его. Мы пошли по прежней дороге, через леваду, и добродушные хозяева провожали нас до самого перелаза. Марта принялась было просить у нас опять прощения, но Остап ее остановил.
- Перестань, - сказал он, - они тебя дразнили как цуцика, им того и хотелось, чтобы ты лаяла на них как собака.
Подымаясь на гору, в саду Ивана Федоровича Гоголь не переставал хвалить Остапа.
- Какая натура! - говорил он. - Какой рассказ! точно вынет человека из-под полы, поставит его перед вами и заставит говорить. Кажется, я не слышал, а видел наяву то, о чем он рассказывал.
В саду играли в горелки; барышни с криком и визгом бегали по дорожкам. Гоголь, более предусмотрительный, повернул влево к флигелю, а я, думая пробраться в дом, попал, как кур во щи: едва меня завидели, как в ту ж минуту поставили в пары и заставили бегать, что, по тесноте моих панталон, крайне было для меня неудобно и даже опасно.
Отец мой заигрался в бостон, и как ночь была темная, а дорога дурная, то по просьбе гостеприимного хозяина он остался переночевать.
После чая мы перешли в комнаты и продолжали играть в фанты. В этот раз Гоголь не мог отделаться и также участвовал в игре. Он был очень неразвязен, неловок, краснел, конфузился, по целому часу отыскивал колечко, не мог поймать мышки и, наконец, выведенный из терпения неудачами и насмешками, отказался от игры прежде ее окончания.
За ужином мы опять сели рядом с Гоголем. Я был очень огорчен, что отец мой остался ночевать: предположения мои насчет охоты не осуществились.
- О чем вы так задумались? - спросил меня Гоголь. - Вы, кажется, не в своей тарелке.
Я объяснил причину моих сокрушений.
- А вы большой охотник?
- Страстный!
- Часто охотитесь?
- Если удастся, завтрашний день в первый раз буду охотиться.
- Вот как! Так, может быть, вы вовсе не охотник, и если дадите сорок промахов, то и разочаруетесь.
- Дам сорок тысяч промахов, но добьюсь до того, что из сорока выстрелов сряду не сделаю ни одного промаха.
- Ну, это хорошо; это по-нашему, по-казацки!
Для ночлега мне отвели комнату в доме, а Гоголь, приехавший днем прежде, расположился во флигеле. На другой день, часу в восьмом, отец мой приказал запрягать лошадей. Я пошел во флигель, чтоб попрощаться с Гоголем, но мне сказали, что он в саду. Я скоро его нашел: он сидел на дерновой скамье и, как мне издалека показалось, что-то рисовал, по временам подымая голову кверху, и так был углублен в свое занятие, что не заметил моего приближения.
- Здравствуйте! - сказал я, ударив его по плечу. - Что вы делаете?