- Эй, вы, школяры! - закричала она. - Зачем? Что тут забыли? Убирайтесь, пока не досталось по шеям!
- Вот злючка! - сказал Гоголь и смело продолжал итти; я не отставал от него.
- Что ж, не слышите? - продолжала молодица, озлобляясь. - Оглохли? Вон, говорю, курохваты, а не то позову чоловика (мужа), так он вам ноги поперебивает, чтоб в другой раз через чужие плетни не лазили!
- Постой, - пробормотал Гоголь, - я тебя еще не так рассержу!
- Что вам нужно?. Зачем пришли, ироды? - грозно спросила молодица, остановясь в нескольких от нас шагах.
- Нам сказали, - отвечал спокойно Гоголь, - что здесь живет молодица, у которой дитина похожа на поросенка.
- Что такое? - воскликнула молодица, с недоумением посматривая то на нас, то на свое детище.
- Да вот оно! - вскричал Гоголь, указывая на ребенка. - Какое сходство, настоящий поросенок!
- Удивительное, чистейший поросенок! - подхватил я, захохотав во все горло.
- Как! моя дитина похожа на поросенка! - заревела молодица, бледнея от злости. - Шибеники [Достойные виселицы, сорванцы. ], чтоб вы не дождали завтрашнего дня, сто болячек вам!. Остапе, Остапе! - закричала она, как будто ее резали. - Скорей, Остапе!.. - и кинулась навстречу мужу, который не спеша подходил к нам с заступом в руках.
- Бей их заступом! - вопила молодица, указывая на нас. - Бей, говорю, шибеников! Знаешь ли, что они говорят?..
- Чего ты так раскудахталась? - спросил мужик, остановясь. - Я думал, что с тебя кожу сдирают.
- Послушай, Остапе, что эти богомерзкие школяры, ироды, выгадывают, - задыхаясь от злобы, говорила молодица, - рассказывают, что наша дитина похожа на поросенка!
- Что ж, может быть и правда, - отвечал мужик хладнокровно, - это тебе за то, что ты меня кабаном называешь.
Нет слов выразить бешенство молодицы. Она бранилась, плевалась, проклинала мужа, нас и с ругательствами, угрозами отправилась в хату. Не ожидая такой благополучной развязки, мы очень обрадовались, а Остап, понурившись, стоял, опершись на заступ.
- Что вам нужно, панычи? - спросил он, когда брань его жены затихла.
- Мы пробираемся на ту сторону, - сказал Гоголь, указывая на лес.
- Ступайте ж по этой дорожке; через хату вам было бы ближе, да теперь там не безопасно; жена моя не охотница до шуток и может вас поколотить.
Едва мы сделали несколько шагов, Остап остановил нас.
- Послушайте, панычи, если вы увидите мою жену, не трогайте ее, не дразните, теперь и без того мне будет с нею возни на целую неделю.
- Если мы ее увидим, - сказал Гоголь, улыбаясь, - то помиримся.
- Не докажете этого, нет; вы не знаете моей жинки: станете мириться - еще хуже разбесите!
Мы пошли по указанной дорожке.
- Сколько юмору, ума, такта! - сказал с одушевлением Гоголь. - Другой бы затеял драку, и бог знает, чем бы вся эта история кончилась, а он поступил как самый тонкий дипломат: все обратил в шутку - настоящий Безбородко!
Выйдя из левады, мы повернули налево и, подходя к хате Остапа, увидели жену его, стоявшую возле дверей. Ребенка держала она на левой руке, а правая вооружена была толстой палкой. Лицо ее было бледно, а из-под нахмуренных бровей злобно сверкали черные глаза. Гоголь повернулся к ней.
- Не трогайте ее, - сказал я, - она еще вытянет вас палкой.
- Не бойтесь, все кончится благополучно.
- Не подходи! - закричала молодица, замахиваясь палкой. - Ей-богу, ударю!
- Бессовестная, бога ты не боишься, - говорил Гоголь, подходя к ней и не обращая внимания на угрозы. - Ну, скажи на милость, как тебе не грех думать, что твоя дитина похожа на поросенка?
- Зачем же ты это говорил?
- Дура! шуток не понимаешь, а еще хотела, чтоб Остап заступом проломал нам головы; ведь ты знаешь, кто это такой? - шепнул Гоголь, показывая на меня. - Это из суда чиновник, приехал взыскивать недоимку.
- Зачем же вы, как злодии (воры), лазите по плетням да собак дразните!
- Ну, полно же, не к лицу такой красивой молодице сердиться. - Славный у тебя хлопчик, знатный из него выйдет писарчук: когда вырастет, громада выберет его в головы.
Гоголь погладил по голове ребенка, и я подошел и также поласкал дитя.
- Не выберут, - отвечала молодица смягчаясь, - мы бедны, а в головы выбирают только богатых.
- Ну так в москали возьмут.
- Боже сохрани!
- Эка важность! в унтера произведут, придет до тебя в отпуск в крестах, таким молодцом, что все село будет снимать перед ним шапки, а как пойдет по улице, да брязнет шпорами, сабелькой, так дивчата будут глядеть на него да облизываться. "Чей это, - спросят, - служивый?" Как тебя зовут?..
- Мартой.
- Мартин, скажут, да и молодец же какой, точно намалеванный! А потом не придет уже, а приедет к тебе тройкой в кибитке, офицером и всякого богатства с собой навезет и гостинцев.
- Что это вы выгадываете - можно ли?
- А почему ж нет? Мало ли теперь из унтеров выслуживаются в офицеры!
- Да, конечно; вот Оксанин пятый год уже офицером и Петров также, чуть ли городничим не поставили его к Лохвицу.
- Вот и твоего также поставят городничим в Ромен. Тогда-то заживешь! в каком будешь почете, уважении, оденут тебя, как пани.
- Полно вам выгадывать неподобное! - вскричала молодица, радостно захохотав. - Можно ли человеку дожить до такого счастья?
Тут Гоголь с необыкновенной увлекательностью начал описывать привольное ее житье в Ромнах: как квартальные будут перед нею расталкивать народ, когда она войдет в церковь, как купцы будут угощать ее и подносить варенуху на серебряном подносе, низко кланяясь и величая сударыней матушкой; как во время ярмарки она будет ходить по лавкам и брать на выбор, как из собственного сундука, разные товары бесплатно; как сын ее женится на богатой панночке и тому подобное. Молодица слушала Гоголя с напряженным вниманием, ловила каждое его слово. Глаза ее сияли радостно; щеки покрылись ярким румянцем.
- Бедный мой Аверко, - восклицала она, нежно прижимая дитя к груди, - смеются над нами, смеются!
Но Аверко не льнул к груди матери, а пристально смотрел на Гоголя, как будто понимал и также интересовался его рассказом, и когда он кончил, то Аверко, как бы в награду, подал ему свой недоеденный пирог, сказав отрывисто: "На!"
- Видишь ли, какой разумный и добрый, - сказал Гоголь, - вот что значит казак: еще на руках, а уже разумнее своей матери; а ты еще умничаешь, да хочешь верховодить над мужем, и сердилась на него за то, что он нам костей не переломал.
- Простите, паночку, - отвечала молодица, низко кланяясь, - я не знала, что вы такие добрые панычи. Сказано: у бабы волос долгий, а ум короткий. Конечно, жена всегда глупее чоловика и должна слушать и повиноваться ему - так и в святом писании написано.
Остап показался из-за угла хаты и прервал речь Марты.
- Третий год женат, - сказал он, с удивлением посматривая на Гоголя, - и впервые пришлось услышать от жены разумное слово. Нет, панычу, воля ваша, а вы что-то не простое, я шел сюда и боялся, чтоб она вам носов не откусила, аж смотрю, вы ее в ягничку (овечку) обернули.
- Послушай, Остапе, - ласково отозвалась Марта, - послушай, что паныч рассказывает!
Но Остап, не слушая жены, с удивлением продолжал смотреть на Гоголя.
- Не простое, ей-ей не простое, - бормотал он, - просто чаровник, (чародей)! Смотри, какая добрая и разумная стала, и святое писание знает, как будто грамотная.
Я также разделял мнение Остапа; искусство, с которым Гоголь укротил взбешенную женщину, казалось мне невероятным; в его юные лета еще невозможно было проникать в сердце человеческое до того, чтоб играть им как мячиком; но Гоголь, бессознательно, силою своего гения, постигал уж тайные изгибы сердца.
- Расскажите же, паночку, - просила Марта Гоголя умоляющим голосом, - Остапе, послушай!
- После расскажу, - отвечал Гоголь, - а теперь научите, как нам переправиться через реку.
- Я попрошу у Кондрата челнок, - сказала Марта и, передав дитя на руки мужа, побежала в соседнюю хату.
Мы не успели дойти до места, где была лодка, как Марта догнала нас с веслом в руке.
- Удивляюсь вам, - сказал я Гоголю, - когда вы успели так хорошо изучить характер поселян.
- Ах! если б в самом деле это было так, - отвечал он с одушевлением, - тогда всю жизнь свою я посвятил бы любезной моей родине, описывая ее природу, юмор ее жителей, с их обычаями, поверьями, изустными преданиями и легендами. Согласитесь: источник обильный, неисчерпаемый, рудник богатый и еще непочатый.
Лицо Гоголя горело ярким румянцем; взгляд сверкал вдохновенно; веселая, насмешливая улыбка исчезла, и физиономия его приняла выражение серьезное, степенное.
Достигнув противоположного берега, мы вытащили челнок на берег и начали подыматься на крутую гору. Палящий жар был невыносим, но, по мере приближения к лесу, нас освежал прохладный ароматический ветерок; а когда мы достигли опушки, нас обдало даже ощутительным холодом.