Вскоре перед Мартыновым лежала стопка немецких листовок.
Это были листовки-пропуск, все одинакового содержания:
"Русские солдаты!
Вас обманывают комиссары! Вы окружены! Сопротивляться вам есть одна большая безмыслица! Москва уже нами занята! Жители Ленинграда голодают все, кроме жидо-комиссаров и коммунистов! Они для себя спрятали много разного продовольствия, такие как сало, окорока и сигареты. Вы тоже будете скоро голодать и тоже скоро умрёте или будете убиты!
Русские солдаты!
Оставляйте ваши окопы и приходите с оружием к нам в плен. Немецкое командование даёт вам гарантий сохранять жизни, сытого содержания и обхождения!
Русские солдаты!
Знайте!
Этот обращений к вам есть пропуск. С этой обращений смело, не боясь, идите в плен. Тогда вы останетесь живы и здоровы и станете досытно есть три раза в один день".
На обороте листовки была напечатана фотография. Четыре толстомордых парня - три в форме красноармейцев, четвёртый с двумя кубарями в петлицах - сидели за столом. Перед каждым лежал кусок сала, три яйца, полкаравая хлеба.
Под фотографией шла крупная надпись: "ЭТИ КРАСНОАРМЕЙЦЫ ЛЕНИНГРАДСКОГО ФРОНТА ИВАНОВ, ФЁДОРОВ, ПЕТРОВ И ИХ КОМАНДИР СЕМЁНОВ СДАЛИСЬ В ПЛЕН В СЕНТЯБРЕ ПОД ПЕТЕРГОФОМ. СЕЙЧАС ОНИ ЗАВТРАКАЮТ".
Собирая в траншее листовки, Гудимов заметил, как один из бойцов сунул листовку в карман шинели. Ничего запретного не было в том, что красноармеец положил поднятую листовку в карман, не держать же её в руках. Но Гудимов насторожился: была какая-то вороватость в быстром движении бойца. Гудимов, конечно, не думал, что угрюмый солдат, только что прибывший в их часть, собирается перебежать к фашистам, его встревожило другое: утаив листовку (может, на курево, может, просто из любопытства), боец тем самым нарушил приказ командира. Это уже воинский проступок, надо, чтобы солдат понял свою вину, а то ведь недолго и до беды.
Гудимов продолжал осматривать траншею, не упуская из виду угрюмого бойца. Он надеялся, что тот подойдёт к Мартынову и сдаст, как положено, свою листовку.
Но боец к Мартынову не пошёл. Сняв перчатки, он стал торопливо свёртывать цигарку. Гудимов подошёл к нему:
- Одолжи на закрутку. Табак ваш, бумажку дашь, вот и закурим.
Красноармеец, не глядя на старшину, молча протянул кисет. Таких кисетов Гудимов ещё не встречал - из тонкой блестящей кожи, украшенной каким-то тиснением. От кисета шёл вкусный медовый запах. Видать, в нём не всегда держали махорку, бывал табачок и получше.
- Откуда к нам? - спросил Гудимов, всё ещё принюхиваясь к необычному кисету. Было в его аромате что-то бесконечно далёкое от войны, траншейной грязи, копоти в землянках, от непроходящего чувства голода. - Как тебе у нас? Сам-то ленинградец?
- Ленинградец.
- Из какой части прибыл?
- Вы что, первый день в армии? - строго спросил боец. - Задаёте неположенные вопросы.
Гудимов смутился: не помнил он, чёрт возьми, такого запрета.
- Всего в голове не удержишь, - сказал он, возвращая кисет, и, стараясь скрыть смущение, продолжил неудачно начатый разговор: - А фамилию спросить можно? Или - тоже не положено?
- Мямин, - коротко ответил боец.
- Спасибо за табачок, товарищ Мямин. Пойду сдавать фрицеву брехню. Ты уже сдал? А то пошли вместе.
- Сдал. Я приказы выполняю, - сказал Мямин, пряча кисет.
- Ну, тогда пойду. Ещё раз - спасибо. Уж больно у тебя хорош кисет. Духовитый!
Он вытащил из кармана шесть листовок, аккуратно расправил их и отправился к политруку.
- Разрешите обратиться? - спросил он, сдав листовки. - Боец у нас есть один… Недавно в нашей части. Не понимает ещё кое-чего.
- Что за боец? Чего не понимает?
- По фамилии Мямин, может, знаете?
- Знаю, - насторожился Мартынов. - А в чём дело?
- Звал я его вместе сдать это самое… - Гудимов ткнул пальцем в листовки. - А он говорит - сдал уже.
- Мямин мне листовок не сдавал, - сказал встревоженно Мартынов. - Мне не сдавал, а больше - некому. Быть может, он ничего не подобрал.
- Оно конечно… А только показалось мне, что сунул он одну листовку в карман… Сунул… Точно… Может, приказать, чтобы сдал?
- Не надо! - резко оборвал Мартынов. - Ни в коем случае! И чтоб никому об этом не рассказывать! Понятно?
- Понятно, товарищ политрук. Разрешите идти?
- Можете идти. - И неожиданно добавил: - Спасибо за информацию. Положение, брат, сегодня такое - смотри в оба!
* * *
Вскоре во взводе Гудимова появился новый солдат - Разов. Молчаливый, необщительный, он держался в стороне, и солдаты тоже не искали с ним дружбы, не задавали обычных вопросов: кто, откуда, как попал в часть.
Особенно не понравился Разов Гудимову.
- Прислали… С такими воевать - раньше смерти загнёшься! - сказал он Мартынову.
- Ты о ком?
- О Мямине и Разове. Один к одному! Баптисты какие-то! Молчуны!
- Характер - дело сложное, товарищ Гудимов. В злое время живём. У каждого своя беда. От иной беды и онеметь можно.
- Это верно. Чего-чего, а беды - взахлёб!..
Мямин и Разов чувствовали к себе общую неприязнь и, должно быть, потому держались особняком от других. Случайно, а может с учётом сходства характеров, командир роты не раз назначал их вместе нести службу в окопе охранения, где полагалось находиться двум бойцам.
В одну из промозглых осенних ночей, сидя в окопе, метрах в ста от "ничейной земли", Мямин и Разов вели приглушённый разговор. Должно быть, такой разговор вёлся не впервой, и теперь они понимали друг друга с полуслова.
- И ребёнку ясно, чем кончится… - сказал Мямин.
- Наше дело правое, - заметил Разов, не то всерьёз, не то иронизируя.
- Ну, правое. Ну и что? - осторожно спросил Мямин.
- Конечно… - отозвался Разов. - Дело не в правоте…
- Кто сильнее, тот и прав…
- Точно… Победителей не судят…
Над ними провизжал снаряд. Мямин втянул голову в плечи.
- Бьёт по заводу, - определил Разов.
- Зря кровь проливаем…
- А что делать?
- Кончать войну… Надеяться больше не на что…
- Как ты её кончишь?
- Здесь из нас месиво сделают! Живыми не уйти…
- Похоже…
На вражеской стороне взвились две зелёные ракеты, медленно рассыпались, и раскалённый пунктир трассирующих пуль прорезал темноту ночи. Разговор прервался. С немецкой стороны ветер донёс обрывок знакомой песни.
- Патефон… "Катюшу" поставили, - определил Разов.
- Нарочно завели, чтобы мы слышали.
- Они и на передовой - как в тылу.
- Им чего? Не сегодня-завтра протопают по нашим трупам до самого Невского…
- Думаешь, не удержимся?
- Брось притворяться! - зло сказал Мямин. - Сам знаешь! Советской власти - амба!
- Значит, и нам тоже?
- А ты как думал?
- Что же делать?
- Человек не баран, соображать должен!..
Разов бросил на Мямина быстрый вопросительный взгляд, тот понял без слов: как уцелеть, как выжить?
На этот немой вопрос Мямин ответил хриплым шёпотом, с трудом выдавливая тяжёлые слова:
- Перейти туда… к ним…
Разов продолжал молчать, ожидая, что ещё скажет Мямин, Он слышал его тяжёлое дыхание и, казалось, видел испуганно-вопрошающий взгляд.
- Ну? - снова прошептал Мямин.
- Боюсь, не поверят нам… пустят в расход, скажут, что подосланы советской контрразведкой.
- Мне-то поверят, за меня ухватятся.
- А что им за тебя хвататься?
- А то, что я осуждён трибуналом. Это, брат, немалый козырь. Осуждён за то, что сорвал доставку горючего в осаждённый город. Добавь к этому, что я разжалован из офицеров в рядовые. Как ты считаешь, это чего-нибудь стоит?
- Конечно… Но у меня-то нет ничего, никаких заслуг в этом смысле. Разве только то, что из партии исключили в сороковом…
- За что исключили?
- Засыпался на работе.
- На чём засыпался? Ты где работал?
- Полиграфист я. Цинкограф. Работал в типографии Ивана Фёдорова.
- А за что из партии?
- Делал "налево" штампы и печати некоторым артелям. Однажды за три тысячи смастерил даже штамп для прописки в Ленинграде, который в паспортах ставят. Ну, об этом, слава богу, не узнали, а то бы гнил сейчас в лагерях…
- Слушай, я вижу, ты совсем пентюх. Такой человек для немцев - находка.
- На это только и надежда…
- Увидишь, всё будет в порядке. За себя-то я не беспокоюсь. Трибунал, разжалование - это, конечно, неплохие козыри, но ведь это ещё нужно доказать. Наговорить можно что угодно. А у меня про запас есть, можно сказать, козырный туз.
- В таком деле козырных тузов не бывает.
- А у меня будет. Я заранее всё обдумал. Остался у меня в Ленинграде верный человек. Всё, что прикажу оттуда, - всё будет выполнять. Обо всём договорились.
- Тогда конечно… Тебе-то бояться нечего. А что за человек? О чём вы договорились?
- О чём надо, о том и договорились…
- Ну, если не доверяешь - твоё дело. Только зачем тогда и разговор?
- Я тебе доверяю… И так сказал много. А имена в таком деле, сам должен понимать, не называют. Погодя, может, и скажу, а сейчас ещё не время.