— Не знаю, — махнул рукой Еремей, — не по себе чего-то. Кабы не пост, вина бы испил. Муторно на душе как-то. Кошки скребут. Никогда так со мною не было. Никогда.
— Насчет души ты поосторожней, — сразу перейдя на серьезный тон, заговорил Сеня. — В вашем деле про душу вспоминать не следует. Вспомнил раз, то пиши пропало. Плохо видно у тебя дело, раз так загрустил. Из-за Копеева что ли? Так не стоит он того. Да и ничего серьезного ему не присудили. Выпорют завтра на площади, поохает денька три, и опять с Акимовым водку начнут пить, а ты из-за него в переживания ударился. Выброси-ка ты Еремей Матвеевич всю эту дурь душевную из головы и пошли в кабак.
— Так пост ведь.
— Ничего. Помолимся завтра с утречка подоле, нас Господь, глядишь и простит, а вот если сейчас в кабак не сходить, так неизвестно, как оно всё еще с твоей душой повернется. Пойдем, благо Андрей Иванович мне неожиданно пятак подарил за усердную службу и сказал, что больше сегодня к нам не придет. «До завтра, — сказал, — не приду». Дело у него какое-то сейчас в царском дворце. Видишь, Еремей Матвеевич, сам Господь нам с тобою сегодня пособляет. Когда ж такое было, что генерал так рано из застенка ушел?
— Давно не было.
— Ну, а раз сегодня так стало, то это верная примета, от кабака нам не отвертеться. Судьба сегодня наша такая. Здесь уж как не крути. Ясно тебе?
Несмотря на великий пост народу в кабаке было предостаточно, однако кабатчик хорошо знавший, где несут государственную службу Еремей с Сеней, сразу же освободил для них стол в углу и принес зеленую бутыль с вином да приличное блюдо квашеной капусты с клюквой. Пост все-таки и мясное в кабаке особо не подавалось. Если уж кого очень припрет или иностранец, какой, на огонек завернет, то на этот случай в леднике поросячья туша хранилась, но для ката с подьячим черед грешного мяса еще не пришел, и потому они закусили первую разгонную кружку сочной капустой, забирая её щепотями из блюда.
— Прости нас Господи, — чуть слышно прошептал Сеня после второй щепоти капусты и наполнил вновь кружки. — Прости за прегрешения предстоящие. Давай Еремей Матвеевич ещё по одной.
Они степенно выпили по второй, вновь бросили в рот хрустящую на зубах закусь и подьячий, торопливо попросив у Бога в очередной раз прощения, степенно перешел к первой застольной теме.
— Вот ведь жизнь, какая штука заковыристая, — хлопнул он ладонью по краю стола. — Вот ведь, как получается всё. Спрашиваю сегодня Ушакова, почему, мол, нам жалованье второй месяц задерживают, а он как зыркнет на меня строго, пятак в руку сунул и ушел. А вот чтобы объяснить, что к чему, так нет. Побрезговал. Мы же с тобой Еремей Матвеевич генералам не ровня. Нам можно жалованья по месяцу не платить, мы же с тобой всё стерпим. И зыркать злобно на нас не возбраняется. Это без нас с тобой ничего нельзя, а на нас всё можно. Генералам, поди, жалованья не задерживают, а нам вот с тобой, пожалуйста, будьте добры.
— Да нам-то ладно, на месяц всего, — махнул рукой Чернышев, — вон морским-то служителям, уж говорят, восемь месяцев не платят, и живут ведь. Вот ведь чудеса, какие бывают.
— А ты себя с ними не равняй, — погрозил кату пальцем Сеня и вновь потянулся к бутыли. — У них харч, поди, казенный и на войне, им знаешь, какую деньгу платят? Вон свояк брата жены моего дяди Петра из Выборга столько добра притащил, что не только постоялый двор открыл, но шубу себе соболью справил, а ты говоришь восемь месяцев. У них, у военных такие трофеи бывают, что всегда с ними проживешь. Это нам с тобой, страдальцам податься некуда. И чего я в солдаты не записался?
— Ну, это ты брось, — теперь уже погрозил пальцем собутыльнику Еремей, — солдат-то знаешь, сколько гибнет в сражениях? От пуль там разных и другого оружия какого? Мне вон Гринька Горелый сказывал, как его братьев картечью посекло под Полтавой. У обоих груди в мясо перевернуло. Мороз по коже от рассказа такого. Ты про солдат так не говори.
— Это только дураки гибнут, а умные люди при трофеях ходят. Уж я бы там не растерялся. Я знаешь Еремей Матвеевич, какой ловкий? Мне вот только развернуться негде. Разбойника бы, какого поважней споймать что ли?
— Чего же ты сегодня душегуба-пирожника не словил? — ухмыльнулся Еремей, теперь уже сам, наполняя кружки. — Сержанту-то, поди, награда за убивца изрядная выйдет? Чего ж ты растерялся?
— Повезло дураку. Вошел в первую избу, а там здравствуйте, пожалуйста. Жалко пирожника.
— А чего его жалеть-то?
— Как чего? — приподняв над столом, уже пустую бутылку, Суков махнул кабатчику рукой, а затем протяжно вздохнул. — Каждый бы на его месте тому офицеришке нож в грудь воткнул бы. Они знаешь, какие наглые? Моя тетка Домна у Государыни прачкой служит, и я во дворце царском не раз бывал. Видел их там. Этот Фролка Петров у них заводилой был, а еще с ним Мишка Бутурлин, Матюха Маврин, Васька Ильин, Гаврюха Апраксин, такие дела безобразные творили, что не приведи Господи. Девок наберут целую лодку и гонят на острова и девки-то всё больше не наши. Видные такие, и можно даже сказать пышные. Понял, как? Вот.
— А мне вот Анютка, дочка пирожника по душе пришлась, — неожиданно для себя выдал другу свою самую сокровенную тайну Еремей. — Хороша девка, не встречал такой прежде.
— Ничего девка, но тощевата, — кивнул подьячий, приподняв на уровень груди кружку. — Мне больше девки в теле нравятся, а эта тощевата. Не жалую я таких, чего с них взять? Мне, понимаешь, тела побольше хочется.
— Ничего не тощевата, — приняв приглашение выпить, отозвался кат. — Для девки в самый раз.
— Так то для девки.