— А ну-ка Чернышов, — строго глянул генерал в сторону ката, — проверь-ка кнутом его правду. Покрепче проверь!
И после кнута Акимов от своих слов не отказался, а потому был снят он с дыбы на солому, а на дыбу опять Еремей хотел Копеева подвесить, однако тот неожиданно вырвался, дополз на коленях до сапог Ушакова и там во всем признался.
— Признаю, — кричал. — Что хотите, признаю, только пощадите вы меня ради Бога. Моченьки у меня нет, больше терпеть. Совсем её не осталось! Ни капельки! Раненный я ведь!
Генерал удовлетворенно похлопал шпагой каптенармуса по окровавленному плечу, немного подумал и велел Сене Сукову записать приговор.
— Пиши, — направив указательный перст в сторону бумаги повелел генерал. — Каптенармуса Савку Копеева за глупые и непристойные слова, бить батогами нещадно, а потом освободить. А доносителю Ивану Акимову выдать серебряный полтинник и бить батогами за блуд с Анисьей тож. А бабу Копееву Анисью…
Тут генерал запнулся, посмотрел в закопченный потолок застенка, махнул рукой и крикнул подьячему.
— Ладно, давай про бабу ничего не пиши. Черт с ней. Пусть Савка сам с нею разбирается, как на ноги встанет, а нам силы на глупых баб тратить нечего. Для нас умных баб тьма.
Сразу после оглашения приговора в застенке стало потише. Мужиков до приведения в исполнение приговора отправили в крепость, причитающую бабу домой, а солдата Трондина за квасом.
Андрей Иванович утер лоб кружевным платочком и присев на любезно поставленный стул, спросил устало подьячего.
— Есть ещё сегодня кто?
Сеня вскочил из-за стола, недоуменно пожал плечами и отважно решился высказать свои мысли.
— Да вроде больше нет никого. Тихо сегодня. А может, пирожника попытаем?
— Какого пирожника? — нахмурил седеющие брови генерал.
— Ну, того, который офицерика ночью жизни лишил. Вон там за дорогой. Ну, мы же там Андрей Иванович вместе были.
— А чего его пытать? Он и так нам всё, что надобно сказал. Его пытать не надо, с ним всё ясно. Сегодня Петр Андреевич к Государю сходит, а недельки через две отсечем Матвею Кузьмищеву голову при большом стечении народа, чтоб другим неповадно было и дело с концом. Чего его пытать?
— Кому голову? — непроизвольно вырвался вопрос у Чернышева.
— Кузьмищеву, — крякнул генерал, отрываясь от кружки ядреного кваса, — пирожника так кличут — Матвей Кузьмищев.
И чего Еремей со своими вопросами полез? Не случалось с ним прежде подобного, а тут вдруг на тебе. Хорошо, что обошлось всё, а то ведь и иначе могло всё повернуться. От любопытства до греха один только шажок малюсенький. Чернышев мысленно покорил себя, а когда генерал вышел из застенка вон, ни к селу, ни к городу прошептал:
— Анюта Кузьмищева. Анюта. Вся моря синь в твоих глазах, и яхонт алый на губах. Анюта.
— Ты чего шепчешь, Еремей Матвеевич? — хлопнул ката по плечу подьячий. — Вспомнил чего?
— Да так я, — смутился Чернышев, — утомился чего-то, вот и лезут мысли дурные в голову.
— Чему тут томиться-то? — засмеялся Сеня. — Бывало, в день по десять следствий вели и ничего, а тут одно всего и ты утомился. Чего это с тобой?