Чапек Карел - Фабрика абсолюта стр 9.

- Наше богослужение, - смиренно поправил гостя пан Брых, - так, значит, вы знаете, что все мы братья. Должен вам сообщить, пан Гудец: я был алкоголик, а брат Кузенда - политический деятель; и на нас снизошла благодать. А эти вот братья и сестры, - он показал на сидящих вокруг, - каждый вечер приезжают к нам, чтобы помолиться о такой же благодати. Вот пекарь страдал удушьем, а Кузенда его исцелил. Расскажите нам, брат пекарь, как это произошло.

- Брат Кузенда возложил руки на мою грудь, - тихо и проникновенно произнес пекарь, - и вдруг у меня в грудях разлилась этакая сладость. Видать, что-то у меня там лопнуло, и я вздохнул легко, словно вознесся на небеса.

- Постойте, пекарь, - поправил рассказчика Брых, - брат Кузенда не возлагал руки вам на грудь. Он и сам не ведал, что творит чудо. Он только махнул на вас рукой - так вот, и вы сказали, что вам полегчало. Вот как дело происходило.

- Мы тоже были при этом, - заговорила девушка из Щтеховиц. - И у пана пекаря еще такое сиянье разлилось вокруг головы! А потом пан Кузенда излечил меня от чахотки, правда, Пепик?

- Чистая правда, пан Гудец, - подтвердил влюбленный Пепик. - Но куда большее чудо приключилось со мной. Я ведь дурной человек, пан Гудец; я уже в кутузке сидел, знаете, за воровство, ну и еще кое за какие дела. Пан Брых мог бы вам такое порассказать!…

- Пустяки, - отмахнулся Брых. - Обошли вас божьей милостью, и все тут. Но здесь, на этом самом месте, дивные дела творятся, пан Гудец. Однако вы и сами, поди, в этом убедитесь. Уж так-то хорошо брат Кузенда говорит об этом, потому как раньше он ходил на разные собрания. Смотрите, вот он идет уже.

Все повернулись в сторону люка, который вел в машинное отделение. В отверстии показалась бородатая физиономия растерянного и несколько напряженно улыбавшегося человека, словно его толкали в спину, а он делал вид, будто в этом нет ничего особенного. Кузенда высунулся из люка по пояс - обеими руками он придерживал большой жестяной поднос, уставленный глиняными горшочками и банками из-под консервов; неуверенно улыбаясь, он плавно поднимался наверх. Стопы ног пана Кузенды уже были на уровне палубы, а он со своими горшочками улетал все выше и выше. Поднявшись на полметра над отверстием, он остановился, как-то странно подгребая ногами в воздухе, и непроизвольно повис, явно пытаясь коснуться пола. Пану Гудецу казалось, что это ему снится.

- Что с вами, пан Кузенда? - в испуге прохрипел он.

- Ничего, ничего, - замялся Кузенда и оттолкнулся в воздухе, а пану Гудецу припомнилось, что в детстве над его колыбелькой висела картинка с изображением вознесения Христа и что Иисус с апостолами точь-в-точь так же вот застыли в воздухе, перебирая ногами, но выражение их лиц было не столь сокрушенным.

Тут Кузенда внезапно подался вперед и поплыл, поплыл по вечернему небу, словно уносимый легким зефиром; время от времени он поднимал ногу, как будто намеревался сделать шаг в воздухе или кое-что еще; он заметно опасался за свои горшочки.

- Примите у меня кофе, пожалуйста, - внезапно попросил он.

Механик Брых поднял руки и принял железный поднос с горшочками.

Тут Кузенда свесил ноги, скрестил на груди руки и неподвижно замер в воздухе, склонив голову набок.

- Привет вам, братья, - обратился он к присутствующим. - Пусть вас не смушает, что я летаю; это всего лишь знамение. Этот горшочек с цветами для вас, барышня.

Механик Брых разносил горшочки и консервные баночки. Никто не отваживался нарушить тишину; попавшие на палубу впервые с любопытством глазели на вознесение Кузенды. Видавшие виды гости не спеша отхлебывали кофе, а в промежутках между глотками как будто творили молитву.

- Попили уже? - некоторое время спустя раздался голос Кузенды, и недавний политический деятель широко раскрыл белесые, восторженно сияющие глаза. - Тогда я начну.

Он откашлялся, подумал немного и начал:

- Во имя отца! Братья и сестры, мы собрались здесь, на землечерпалке, где нам господь являет знамение милости своей. Я не стану отсылать прочь неверующих и пересмешников, как это делали спириты. Пан Гудец явился к нам неверующим, а пан лесничий рассчитывал повеселиться всласть. Приветствую обоих. Однако вам следует знать, братья, что благодаря явленной мне милости господней я вижу всех насквозь. Ах, лесничий, лесничий, ведь вы зелье хлещете почем зря, и гоните неимущих из лесу, и сквернословите, когда в том нет никакой нужды. Не делайте этого впредь. А вы, пан Гудец, вы отъявленный мошенник, вы ведь лучше меня знаете, что я имею в виду, к тому же вы не в меру вспыльчивы, резки. Но вера исправит вас и спасет.

На палубе воцарилась глубокая тишина. Пан Гудец тупо уставился в землю. Лесничий всхлипывал и трясущимися руками шарил у себя в карманах.

- Вижу, вижу, пан лесничий, - нежно пропел парящий в воздухе Кузенда, - вам закурить хочется. Пожалуйста, не стесняйтесь. Здесь вы как дома.

- Рыбки, - прошептала девушка и показала на зеркальную водяную гладь. - Посмотри, Пепик, карпы тоже пришли послушать.

- Это не карпы, - проговорил озаренный милостью божьей Кузенда, - это лини или окуни. А вы, пан Гудец, перестаньте терзаться из-за своих грехов. Взгляните на меня; я ничем не интересовался, кроме политики. И я вам скажу, что это тоже грех. А вы, лесничий, утрите слезы, не так уже все непоправимо. Кому однажды открылась истина господня, тот видит людей насквозь. Вы ведь тоже, пан Брых, можете, теперь читать в душе у каждого.

- Могу, - кивнул пан Брых, - вот пан почтмейстер думает, не поможете ли вы его доченьке? У нее золотуха, не так ли, почтмейстер? Приведите ее к нам, и пан Кузенда ей поможет.

- Вот говорят: суеверие, - заметил Кузенда. - Братья, ежели бы мне раньше кто-нибудь стал рассказывать про чудеса да про бога, я бы поднял того на смех. Настолько я был испорчен. А как попали мы сюда, на землечерпалку, к этой новой машине, что работает без угля, так всякая грязная работа у нас прекратилась. Да, пан Гудец, это первое чудо, которое явилось нам здесь; этот калбурат все делает сам, словно человек. И землечерпалка плывет сама по себе, куда ей надобно, а поглядите, как крепко она сейчас стоит. Посмотрите, пан Гудец, якоря уже наверху, она стоит себе без якорей, а когда нужно черпать песок, плывет опять, сама начинает работу и сама определяет, когда ее кончить. Нам, то есть Брыху и мне, даже пальцем пошевелить - и то незачем. И пусть мне теперь кто-нибудь скажет, что это не чудо. Взяли мы на заметку такое дело - правда, Брых? - и стали раздумывать, пока не разобрались. Это божеская землечерпалка, храм железный, а мы - всего лишь слуги господни. И ежели раньше-то господь бог являлся в источниках или, как у древних греков, в дубах, а порой и в женщине, то отчего бы ему не объявиться теперь в землечерпалке? А чего, в самом деле, брезговать машиной? Машина - она порой чище монашки, а у Брыха все блестит, как в серванте. Ну это так, к слову пришлось. И потом учтите, бог вовсе не бесконечен, как утверждают католики. Он действует в радиусе шестисот метров, на краях он приметно слабеет. Сильнее всего он здесь, на землечерпалке. Здесь он способен творить чудеса, а на берегу - там его хватает только на озарение и обращение людей в свою веру; в Штеховицах, например, при благоприятном ветре он оказывает себя только этаким священным благовоньем. Как-то вертелись тут гребцы из Блеска и из Чешского яхт-клуба, так на них снизошла благодать. Вот какая сила у него здесь. А что богу от нас надобно, может почувствовать только эта… душа, - вещал Кузенда, выразительно тыча пальцем себя в грудь. - Я знаю, он не выносит политики, денет, умствований, гордыни и высокомерия. Ведомо мне, что он обожает людей и животных, радуется вашему приходу и одобряет благие поступки. Он демократ до мозга костей, братия. Нас, то есть меня и Брыха, жжет каждый геллер, пока мы не истратим его на кофе для всех. Однажды в воскресенье здесь собралось сотни две молящихся, на обоих берегах сидели, и знаете, кофе у нас оказалось столько, что хватило на всех. А какой был кофе, братья! Но это лишь отдельные явления. А самое великое чудо - это его влияние на наши души. Это так неописуемо прекрасно, что дрожь пробирает. Иногда прямо чувствуешь, будто умираешь от любви и, счастья, словно сливаешься вот с этой водой, зверюшками, с глиной и каменьем, пли как будто тебя сжимают в каких-то гигантских объятьях - нет, никто не в состоянии выразить этого ощущения. Все вокруг звенит и поет, постигаешь язык всего сущего - воды, ветра; видишь, как все взаимосвязано между собой и с тобою самим, и все вокруг делается яснее, отчетливее, чем даже печатный текст в книге. Порой это как приступ так что пена на губах выступает; иной раз он оказывает действие помаленьку и пронизывает все ваше существо до последней жилочки. Братья и сестры, да не убоимся мы никого на свете. К нам теперь подплывают двое полицейских, дабы распустить наше собрание, поскольку о нем вроде как не заявлено в полицию. Но вы сидите в мире и спокойствии и доверьтесь землечерпальному богу.

Стемнело, но палуба землечерпалки и лица собравшихся людей светились нежным сиянием.

По бортам судна прогремели и стихли весла гребцов.

- Алло, - окликнул чей-то мужской голос, - нет ли там пана Кузенды?

- Здесь, - пропел голоском херувимским пан Кузенда. - Поднимайтесь наверх, братья полицейские. Мне уже известно, что на нас донес штеховицкий трактирщик.

Двое полицейских ступили на палубу. - Который из вас Кузенда? - спросил главный.

- Это я, извиняюсь, - отозвался Кузенда, возносясь несколько выше. - Сделайте милость, господин полицейский, поднимитесь ко мне.

Тут полицейские плавно вознеслись вверх и по воздуху приблизились к пану Кузенде. Ноги их отчаянно искали опоры, руки хватали податливый воздух; слышно было их лихорадочное, учащенное дыхание.