Чтобы я мог потом пересесть на место вашего "половинщика".
- Да знаете ли, молодой человек, кого вы назвали "половинщиком"? проговорил Кэндлер, отличный знаток языка.
- А вот и он, - отозвался юноша.
- Где вы усядетесь, милорд? - спросил Кэндлер, снимая с себя ответственность за дальнейшее.
- Лицом к паровозу, - ответил лорд-канцлер, медленно ощетинивая брови и хмуро глядя на юношу в сером.
- Тогда я сяду напротив, - объявил белобрысый самым непринужденным образом. Он говорил негромко, но торопливо, точно не позволяя себе отступить. - Видите ли, - начал он разъяснять великому правоведу с преувеличенной развязностью нервного человека. - Я всегда так поступаю. Сперва смотрю, не свободно ли в каком-нибудь вагоне угловое место. Я очень деликатен. Если все угловые места заняты, я подыскиваю "половинщика". "Половинщик" - это человек в мягкой шляпе и без зонта - зонт у его друга напротив, - или с зонтом, но без мягкой шляпы, в плаще, но без чемодана, или с чемоданом, но без плаща. И один плед на двоих. Вот таких я и зову "половинщиками". Теперь вам ясно? Ну, те, у кого все на двоих. Ничего обидного.
- Сэр, - прервал его лорд-канцлер со сдержанным возмущением, - мне нет дела до того, что вы там имеете в виду под этим вашим "половинщиком". Позвольте-ка мне пройти.
- Прошу вас, - сказал белобрысый и, отступив немного от дверей, свистнул мальчишку-газетчика. Он мужественно сносил поражение.
- Ну, что тут у тебя? - спросил он мальчишку еле слышным голосом. "Пинкен", "Блэк энд Уайт"? А еще какие? "Атенеум", "Спортинг энд Дрэматик"? Это куда ни шло! Что-что?! Разве я похож на тех, кто берет "Спектейтор"? Плохо ты разбираешься в людях! Разве я в галошах? Где твоя savoir fair [смекалка (франц.)], дружок?
Лорд-канцлер был философом, и его не так-то просто было вывести из равновесия. Он умышленно напускал на себя свирепость и при этом оставался совершенно невозмутим. Он уже свернул свои брови и еще прежде, чем поезд тронулся, перестал думать о своем vis-a-vis. Он раскрыл "Хибберт джорнел" и начал снисходительно читать журнал своих политических противников.
Где-то на краю его сознания смутно маячила фигура белобрысого, точно докучливая муха; нечто беспокойное и розовое, оно ерзало на месте, шелестело противно-розовым листком экстренного выпуска, мешало лорду-канцлеру вытянуть ноги и вдобавок тихонько насвистывало какую-то веселую модную песенку, будто желая сказать: а мне все равно. Но очень скоро и эта смутная помеха уплыла из его сознания.
Лорд-канцлер был не просто любитель философии. Занятия философией укрепляли его общественную репутацию. Он читал лекции по религии и эстетике. Знал Гегеля назубок. Все были уверены, что свои каникулы он проводит в Абсолюте или по крайней мере в Германии. Частенько на званых обедах (особенно за десертом) он заводил речь о философии и, покуда с виду был трезв, вел такие блистательно-непонятные речи, как никто Другой. Статья в "Хибберт" целиком завладела его вниманием. Автор пытался определить новый и спорный вариант Бесконечности. Вам, конечно, известно, что имеется много сортов и разновидностей Бесконечности и что Абсолют такой же царь Бесконечностей, как лев - царь зверей...
Из мира Относительности донеслось покашливание, каким обычно начинают разговор с незнакомым человеком, а затем слова:
- Скажите, а вы, случаем, не в Шонтс?..
Лорд-канцлер медленно спустился на землю.
- Я тут заметил наклейку на ваших чемоданах, - продолжал белобрысый. Дело в том, что я тоже в Шонтс.
Лорд-канцлер оставался внешне спокоен. С минуту он размышлял.