Всего за 364.9 руб. Купить полную версию
Без старика комната стала походить на больничную палату еще больше, чем с ним. Таблетки и пузырьки с лекарствами по-прежнему стояли у кровати точно в ожидании следующего больного. Грязное белье валялось прямо на полу. Пахло медицинской аптечкой, пылью, старой одеждой, старой древесиной и старой кожей. А ведь когда-то это была детская!..
Тени вползли медленно, чинно можно даже сказать, торжественно и заполнили собой всю комнату, точно запеленали каждый предмет, находившийся в ней, в темно-серое покрывало. Как всегда, поначалу я немного испугался. Не люблю я их, если честно. Сколько раз с ними сталкивался здесь же, а до сих пор не привык. Очень уж беспристрастно они работают, есть в них какая-то неприятная уверенность, педантичность, что-то от механических щеток, которые неизбежно вычистят все и хорошее, и плохое, и грязное, и сияющее все подряд. Когда тело хозяина навсегда покидает дом, они приходят и выносят вслед за ним все, что может задержать в этом доме душу покойного. Они забирают прошлое извлекают его из щелей, выскребают из каждого угла, вычищают каждый квадратный метр. Высасывают то, что было, из того, что есть. Пьют кровь прошлого
Тени сгустились из темно-серых они сделались почти черными. Я съежился на стуле у кровати, каждой порой своей кожи ощущая, как они копошатся здесь, во мраке, выполняют свою работу В темноте они безошибочно находили то, что было здесь раньше, и забирали это навсегда. Забирали все сто с лишним лет его жизни.
Они забрали плюшевые игрушки, которыми он играл в детстве, сидя на пестром ковре И рождественские елки, украшенные конфетами и мишурой, все двенадцать, что стояли когда-либо в этой комнате И все подарки, что лежали под этими елками И деревянную кроватку, в которой он спал маленьким, когда-то она стояла здесь, у стены (потом ее разобрали и сложили в стенной шкаф; потом, когда родилась его дочь, он снова собрал ее и поставил в другой комнате так что тени заберут ее еще и оттуда, а потом она поломалась, и ее выбросили) Они забрали темный ореховый шкафчик со стеклянными дверцами и все его содержимое колбочки, пузырьки, порошки, все эти сложные химические штуки, названий которых я так и не сумел запомнить Забрали и тот самый пестрый ковер, на котором когда-то валялись игрушки и на котором много лет спустя извивалось в агонии человеческое тело; сначала извивалось, а потом уже просто лежало, неживое и скрюченное (через час тело убрали, а ковер скатали в рулон и выбросили от него слишком дурно пахло) И это неподвижное тело его тоже забрали с собой тени Сначала то, страшное, с вытаращенными глазами и перепачканным подбородком. А потом его же, но уже накрытое, почти изящное под белой накрахмаленной простыней Еще они убрали все те кипы бумаг, все осколки, все тряпки и книги, которые были однажды разбросаны по полу, однажды, после обыска И грязный снег, который принесли на своих сапогах те трое, что проводили обыск, его тоже вычистили, впитали в себя тени Всего несколько минут и они вынесли все, что было.
Когда они ушли и в комнате снова стало светло, я закрыл глаза и втянул носом тяжелый, неподвижный воздух, стараясь уловить хотя бы частицу, хотя бы намек, слабое дуновение того, прежнего, настоящего но нет, ничего. Ничего не осталось.
Я прислушался: она по-прежнему трепалась по телефону.
хочу сдать! донесся до меня обрывок ее фразы.
И еще, минутой позже:
Сдам. Обязательно сдам
Я не понял, о чем именно она говорила. Или о ком. Но точно понял (интуиция у меня всегда была отменной), что она готовит какое-то предательство.
А кого еще ей было предавать, кроме меня?
Какой стыд! Какое унижение! Позор какой! Как, как, ну как же я мог поехать за ней? За ней, которая меня не звала? И не просто не звала всем своим видом демонстрировала, что ей на меня наплевать, что я ей совершенно не нужен!
В тот день на меня как будто что-то нашло. Когда она стала собирать вещи и я понял, что она намерена уйти насовсем, что это переезд, я совершенно растерялся и просто не знал, что делать. Сначала решил, что просто не дам ей уйти. Не позволю, и все тут. «Какое она имела право? думал я. Это ее дом. Наш с ней дом. И мы оба должны жить здесь. Это правильно. Это порядочно. А срываться с места, с насиженного места и ехать неизвестно куда просто потому, что ей шлея под хвост попала, нет, это уж слишком, господа! На что она рассчитывает?» думал я.
На что ты рассчитываешь?! спрашивал я у нее, вытряхивая из чемодана вещи, которые она туда складывала. На что, а?! орал я
Она снова положила вещи в чемодан. Я вытащил их. Она положила
На что? Я вытряхнул их, прямо на пол. Что я потащусь за тобой неизвестно куда? Вот так вот все оставлю и уеду? Только потому, что тебе так захотелось, ты, пигалица?
Она молча наклонилась, подобрала с пола свои вещи. Снова сложила их в чемодан. Совершенно автоматически, даже не глядя. По ее лицу, по безразлично-умиротворенному его выражению было ясно, что она готова перекладывать эти чертовы тряпки сколь угодно долго. Это ее даже не раздражало ей было попросту безразлично, сколько времени она убьет на этот чемодан. Я понял а она, вероятно, с самого начала понимала, что я все равно сдамся первым. Так что я оставил ее в покое ха, я даже помог ей как следует утрамбовать вещи, чтобы легче было застегнуть молнию, и ушел на кухню. Я сидел, грыз печенье и думал: когда она зайдет и позовет меня, я откажусь. Просто откажусь. И тогда она останется все очень просто. Без меня она не уйдет. Не посмеет.