Всего за 364.9 руб. Купить полную версию
Красная клешня вылезла наконец из своего укрытия и, сжимая короткий обгрызенный карандаш, снова устремилась в прихожую, врезав по невидимой морде.
Лева с отвращением, двумя пальцами, взялся за обмусоленный карандаш. И тогда я изо всех сил толкнул его под локоть.
Вообще-то вмешиваться в ход вещей плохо. Не то чтобы нельзя, а именно плохо так у нас считается Но я очень хотел помешать. Не ради какого-то там Бога, в которого я отродясь не верил, но ради того конкретного бога, или как там его, который жил в том конкретном здании церкви и приходился мне родственником. В той или иной степени родства мы состояли со всеми нам подобными в этом районе.
Саму церковь я никогда, кстати, не видел только на обтрепанной фотографии, которая хранилась в Левином семейном альбоме. Мне ее показывала моя бабка, незадолго до смерти.
Смотри, проскрипела она, это церковь Святого Спиридона Тримифунтского на Козьих Болотах. Она совсем рядом с нашим домом
Простенькое белое здание церкви нисколько меня не впечатлило, зато очень понравилось имя святого: оно наводило на мысли о трех фунтах засахаренного фундука
А вот, видишь, это у входа Левушкина мама стоит. Ты ее, наверное, не помнишь, она умерла, когда родила Левушку, в тысяча девятисотом году, ты еще совсем маленький был
Лица женщины было не разобрать. Впрочем, я легко мог его себе вообразить стоило мне только взглянуть на бабку. Бабка моя была глубокой-глубокой старухой, но лицо ее до самого конца оставалось молодым и красивым. Это было лицо Левушкиной мамы в том возрасте, когда та умерла. После ее смерти бабушка совсем не изменилась Этого я никогда не понимал, но на все расспросы та упрямо отвечала одно: «Была бы в доме еще одна баба изменилась бы, да ведь остались только мужики, старый да малый!» это она про Левушку и его отца «Но ведь ты все равно должна была измениться, стать похожей на мужика!» не унимался Я. «Должна была», загадочно соглашалась бабка. «Тогда как же?..» «А ну их, мужиков этих, отмахивалась бабка так непринужденно, будто она сама решала, на кого ей быть похожей, а на кого нет. Ну их к лешему! Была бы в доме еще одна баба» и разговор выходил на новый виток.
Раньше церковь была деревянной, там жил мой двоюродный прадед, продолжала скрипеть бабушка. Потом она сгорела, на ее месте построили новую, каменную, и прадед перебрался туда хотя запах гари так до конца и не выветрился и каменное здание обещало стать дурным местом. Но он был упрямым, мой прадед, и очень любил свое место. Он говорил: «Лучше уж дурное место, чем покинутое» Так что наши родственники живут там до сих пор.
«Наши родственники живут там до сих пор», всплыли у меня в голове бабушкины слова, и тогда я толкнул Леву под локоть. Карандаш выпал, я подхватил его, вышвырнул за дверь, а потом выскочил на лестничную клетку и изо всех сил придавил карандаш ногой. Я давил и давил, пока карандаш этот не превратился в деревянные щепки, выпачканные в грифельной пыли Я давил и давил, точно мог хоть что-то изменить.
Естественно, не в карандаше было дело (хотя я никогда не мог отделаться от ложного ощущения, что если просто устранить представляющий угрозу предмет, сама эта угроза тоже исчезнет). Лев вежливо извинился перед мужиком «за свою неловкость», сходил в кабинет, принес оттуда ручку и красиво, размашисто расписался под заявлением. Мужик деловито кивнул, шершавая клешня аккуратно изъяла у Левы листок.
Видимо, «документ» не слишком впечатлил городские власти: церковь тогда не снесли. Зато снесли через полтора года, впечатлившись другим документом, который Лев тоже подмахнул и с куда большим удовольствием, чем первый. Возбужденно жестикулируя, с радостным блеском в глазах он рассказывал Вале, что у Химико-технологического института, в котором он иногда читал лекции, будет, будет, появится наконец дополнительное здание, которое институту давно уже просто необходимо, и что здание это будет прямо рядом с их домом, и что это он, он, Лев, посоветовал институтской администрации подать в Моссовет ходатайство о сносе церкви и постройке здания под институтские нужды Валентина слушала вполуха или, точнее, не слушала вообще. После слова «институт», а тем более «химико-технологический», сознание ее выключалось: любые разговоры, в которых Лев употреблял эти или подобные слова, автоматически проходили у нее по разряду «разговоров о работе», а любые разговоры о работе вызывали скуку впрочем, она не подавала виду, никогда не перебивала, старалась даже заинтересованно кивать в интонационно акцентированных местах, словом, была чрезвычайно терпелива, потому что знала, что мужчине «разговоры о работе» очень нужны.
Осенью тридцатого года церковь снесли. Новое здание затеяли строить только в тридцать втором, достроили в тридцать четвертом, так что если даже во время сноса кто-то из нашей родни выжил, за эти четыре бездомных года они погибли уже наверняка.
Этого я Льву не простил.
Самое же смешное никакого дома для нужд Химико-технологического института там не построили. А построили жилую пятиэтажку с барельефами на фасаде. Пятиэтажка Льву не понравилась, он обиделся за институт, ругал барельефы. Раздраженно объяснял Вале, спрашивавшей, «что это за мужчины и женщины вылеплены сверху на новом доме», что это не мужчины и не женщины, а такие аллегории Техника, Искусство и Наука. И что они должны, мол, создавать для жителей этого и окрестных домов образ нового человека, умного, сильного и красивого социалиста Только вот совершенно непонятно, почему Техника держит в руках модель дирижабля так, точно целится из винтовки, а Наука стоит, неприлично отклячив зад, будто собирается кому-то отдаться Единственное, что Льву нравилось материал, который использовался при постройке. Он несколько раз объяснял безучастной Вале, что дом сделан из теплобетона «совершенно, совершенно новой штуки!».