Геннадий задал ей несколько вопросов, на которые могла ответить только его бывшая хозяйка.
- Фантастика, - проговорил он. - Как же это тебе, то есть вам удалось?
- Я и сама не знаю как, но, как видишь, удалось. Ну, что Гена, готов ты меня носить на руках? - срывающимся голосом спросила Виктория.
- Я боюсь поверить в это, - Геннадий, не мигая, смотрел на нее, глупо и счастливо улыбаясь.
Ночь прошла в бурных объятиях и ласках. Виктория вторично за свою жизнь потеряла девственность, но сейчас все было совсем по-другому. У нее еще никогда не было такого страстного и желанного мужчины. Оба они изголодались и долго не могли насытиться друг другом.
Виктория проснулась от нежных поцелуев Геннадия. Она выпростала руки из-под одеяла и крепко обняла сильное мужское тело.
- Ты мой мальчик, - она гладила его густые волосы. - Я тебя для себя подобрала той зимой, найденыш ты мой.
- Я никак не могу привыкнуть к мысли, что ты - это она, - сказал Геннадий.
- Да, я - это она, она - это я. А вместе мы - твоя Вита.
Виктория провела пальцем по одной руке Геннадия от плеча до кисти, потом по другой. На руках были старые, уже побелевшие шрамы.
- Что это у тебя? - спросила Виктория.
- Это давно зажило, - уклончиво ответил Геннадий.
- Но откуда такие порезы? Это на зоне ты получил, да?
Геннадий кивнул.
- За что же так тебя, Гена?
- Зачем тебе знать весь этот ужас? - спросил Геннадий.
- Как зачем? Ведь ты же через это прошел, значит, это и меня касается. Расскажи, - попросила Виктория.
- Да что рассказывать? Нормальный человек этого понять не может. Там своя жизнь, свои законы. Есть такие люди, которым на зоне лучше, чем на свободе. Единственное, что верно, там порядка больше. Законы жестокие, но это законы, и им подчиняются все, а здесь... Я там особняком был. К блатным мне нельзя было пристать, да я и не хотел: воротило меня от них. У них свой мир, своя жизнь, я ее никогда бы принять не смог. Было несколько человек по бытовым статьям, но их всех опетушили.
- Чего? - не поняла Виктория.
- Ну, гомиками сделали, голубыми. А я сразу отбился, больше меня не трогали. Помогла десантная наука. Но вот через полтора года после того, как я сел, вызвал меня майор Курочкин, он был начальником оперчасти, и предложил мне работать на него: доносить по-тихому что, как и кем замышляется в нашем бараке, все, что узнаю из разговоров, короче, сукой стать.
Виктория не все понимала из зэковской терминологии, но, не перебивая, слушала. А Геннадий лег на спину, подложил руку под голову и, глядя в потолок отрешенным взглядом, как бы вновь переживал события десятилетней давности.
- "Что тебе в них? - говорил мне майор. - Это же блатата, а ты десантник, ты элита". Я ему ответил, что блатные мне ничто и никто, но стучать я не буду именно потому, что я десантник и кодекс чести чту. Он так нехорошо на меня посмотрел и отпустил. А ночью в наш барак пришли известные в лагере живодеры - Сява Кистень и его команда: Тюлень, Чирик, Мамон, Хернаны. Это кликухи у них такие были. Их все боялись, потому что начальство было на их стороне: они вроде бы за порядком следили, а сами беспредельщики были. Воров в законе, авторитетов они не трогали, а над мелкотой издевались, как хотели, вплоть до убийств. И никто им ничего не мог сказать: если лично тебя не касается разборка - не лезь, а встрянешь - отвечаешь вместе с тем, за кого заступился. Закон зоны. И вот это кодло вваливается к нам в барак - и ко мне. Ты, мол, работаешь плохо, филонишь, отмазки лепишь не по делу, и вообще строишь из себя основного. "Надо бы его проучить, - говорит Сява своим подручным, - но мне он нравится, - и ко мне обращается: - Я, пожалуй, беру тебя в свой отряд. Вот прямо сейчас ты мне скажешь, у кого в вашем бараке есть марафет, и мы его к начальнику отволочем, а ты можешь считать, что принят в мою команду". А в нашем бараке было два наркоторговца, которые умудрялись торговать дурью. Где они ее доставали, понятия не имею, но что они продавали наркоту, все знали. Думаю, и начальство знало, но глаза на это закрывало. Эти марафетчики кидали долю на общак, и им покровительствовал сам Савва Силыч, пожилой уже авторитет, который был не только в бараке, но и на зоне на особом положении. Выходит, я должен был указать при всех на тех, кого и так все знали. Это была провокация и верная смерть. Весь барак затаил дыхание и ждал, что я скажу. Я ответил, что марафетом не балуюсь, а потому не знаю, у кого его можно купить. И тогда Сява спокойно так говорит: "Ну что ж, я имею полномочия любыми способами добыть у тебя эти сведения". Он своим подручным кивает, они на меня наваливаются. Я челюсть свернул Чирику, в пах двинул Хернану, но Мамон и Тюлень меня скрутили, здоровые были неимоверно, и Чирик с Хернаной, имея уже ко мне личные претензии, начали мне узкими острыми ножами потихоньку, медленно руки резать. Кровища течет, а Сява сидит и улыбается. Мне потом уже Савва Силыч сказал, что я в рубашке родился, потому что этот трюм длится либо до признаний жертвы, либо до ее смерти. Но у нас был надзирателем старший лейтенант Смирный. Он был человек настоящий, ему было все равно, по какой статье ты сидишь, - в данный момент ты его подопечный, и он в тебе в первую очередь видит человека. Была не его смена в ту ночь, но на мое счастье он поменялся со своим напарником, а Курочкин об этом не знал, иначе перенес бы мою смерть на другое время. Смирный вошел в барак, как увидел, что со мной бригада делает, вызвал наряд охраны и Сяву с его бандой посадил в карцер до утра. Меня отправил на больничку, а утром подал рапорт начальнику лагеря. Я больше месяца на больничке пролежал, там я узнал, что майор Курочкин встал на защиту Сявы и его людей, а Смирный настаивал на увеличении им срока заключения за групповое нанесение тяжких телесных повреждений. В общем, убили Смирного ножом в шею. Кто, что - ничего не известно. Только тут зона взбунтовалась! Говорили, что старожилы такого случая не помнили, чтоб из-за убийства вертухая зона поднялась. Обезоружили конвой, захватили винтовки, Сяву и его подручных растерзали, даже пули на них пожалели. Начальство забаррикадировалось в своем корпусе, но зэки потребовали выдать им майора Курочкина, иначе грозились поджечь административный корпус. Все, конечно, понимали, что начальство уже сообщило о бунте, и скоро прибудут войска, но время все-таки было. Курочкин, падла, застрелился. А Савва Силыч велел срочно привезти из деревни, где жили семьи вохровцев, жену Смирного и вручил ей большую сумму денег, сказав, что дает деньги на воспитание сына с тем условием, чтобы она вырастила его таким же честным человеком, каким был ее погибший муж. Это тоже было впервые, чтобы деньги из общака давались вдове мента на воспитание его ребенка. После этого бунт прекратился, и когда приехала подмога, все зэки сидели по своим нарам, а во дворе валялись пять человеческих останков, потому что это и трупами назвать было нельзя. Следственная группа так ничего и не выяснила: каждый допрашиваемый заключенный говорил, что принимал участие в бунте, как все. Все - это никто. Виновных в убийстве Сявы, Чирика, Мамона, Тюленя и Хернаны не нашли. Вместо Курочкина прислали нового зама по оперчасти, и жизнь на зоне пошла своим чередом, стало намного спокойнее. Конечно, законы зоны остались - это святое, но беспредела, культивируемого майором Курочкиным, уже не было. Когда я вернулся в барак, ко мне все отнеслись с уважением. Правда, и раньше меня особо не напрягали, но теперь я стал легендарной личностью. Сам Савва Силыч сказал мне, что он лично не помнит случая, чтобы кто-то выдержал трюм и остался жив. Так что оставшиеся четыре года я провел на зоне без особых приключений. Когда откидывался, Савва Силыч сказал, что всегда придет мне на помощь в трудную минуту. Но я так и не воспользовался его помощью ни разу. Интересную историю я тебе рассказал?