Рон сразу изменил направление и стал взбираться в гору, чтобы уйти в глубь леса, подальше от опасности. Но через несколько минут шальная пуля ударила его в спину. Он упал и на некоторое время потерял сознание.
Придя в чувство, он увидел себя на спине своей лошади; ординарец привязал его к седлу двумя ремнями и вел лошадь в поводу. Они почти достигли вершины крутого лесистого холма, но шум боя доносился и сюда: он различал отдельные выкрики, команды, брань и крики раненых.
На самом гребне холма посреди поляны стояла полусожженная часовня святого Роха. Ординарец остановил лошадей, так как лейтенант потерял много крови и казалось, что раненый в любую минуту может умереть. Парень заявил, что если ехать дальше, то оба они неизбежно попадут в руки испанцам, снял лейтенанта с лошади и перенес его в часовню; Рон, которого мучила сильная боль и слабость от потери крови, безропотно позволил укрыть себя в часовне наверху. Ординарец прикрыл его связками соломы, дал ему фляжку в руки, положил рядом два заряженных пистолета и тоже замаскировал их соломой. Потом он ушел с обеими лошадьми, поклявшись лейтенанту, что вскоре вернется, разведав путь, а пока же будет прятаться вблизи и не оставит Рона, если что-то случится.
Скоро наступила темнота, и стрельба затихла. Какое-то время все было спокойно, и лейтенант хотел было высунуть голову в отверстие стены и позвать ординарца, надеясь, что опасность уже миновала. Но сделать это ему было нелегко. Утомившись, почти теряя сознание, он вдруг услыхал вблизи голоса, затем увидел свет от факелов. К часовне приблизились люди, и он быстро распознал, что это были испанцы.
Да, это были герильясы, и лейтенант вмиг из последних сил зарылся в солому. Через щели в дощатой стене он смог разглядеть, как испанцы заносили в часовню своих раненых. Один из них полез наверх и сбросил вниз вязанку соломы, но, к счастью, не обнаружил лейтенанта. Потом внизу появился фельдшер, он переходил от одного раненого к другому, делая им перевязки. Никогда еще лейтенант не видел лекаря, который обращался бы со своими пациентами так ворчливо и с таким пренебрежением, как этот испанский хирург. И у всех он отбивал надежду выжить.
- Ты, дурень, вечное блаженство не так легко дается, как ты думаешь. Ты воображаешь, будто дыры в брюхе хватит, чтобы попасть на небеса?
- А что у тебя есть для меня в аптеке? - слышался голос другого раненого. - Обезьяний жир? Или медвежье сало, или вороний помет?
- Для тебя - только "Отче наш"! - брюзжал фельдшер. - У тебя слишком много дыр.
А перейдя к следующему, он философствовал вслух:
- Да, смерть - язычница, она не справляет праздников. Война везде оставляет кладбища, я всегда это говорил...
- Да подойдешь ты наконец ко мне? - простонал кто-то в углу.
- Жди, доберусь и до тебя! - гневно отозвался фельдшер. - Я тебя знаю, тебе и на комариный укус подавай пластырь! Лучше бы пуля черту в зад попала, тогда бы я не возился с тобой, нытик несчастный!
Снаружи перед часовней герильясы разложили костер. По лесу были расставлены посты, и начальник охранения ходил поодаль, проверяя их и окликая бойцов по именам. А у огня расположились человек сто-сто пятьдесят, многие живо уснули, другие курили сигареты и переговаривались вполголоса. Они Носили одежду и оружие, захваченные у французов. На одних были гамаши пехотинцев, на иных - высокие кавалерийские сапоги, кое-кто обзавелся длинной кирасирской саблей - палашом.
Недалеко от часовни рос пробковый дуб, на ветку которого подвесили икону святой Девы с младенцем, перед нею двое испанцев усердно молились, став на колени.