- Не стреляй. Обойдемся.
Они сошли с тропы и сели, подстелив под себя брезентовые полы. Самур тоже сел, расставив сильные лапы. Он не ожидал столь легкой победы, но оставался настороже. Ну что ж, подождем.
Прошло десять, двадцать минут. Прошло полчаса. Пес увидел, как поднялась винтовка, и мгновенно отпрянул в кусты.
- То-то, - сказал человек и засмеялся.
Они встали и вышли на тропу. Самур снова возник перед ними и зарычал, заставив их остановиться. Два увесистых камня полетели в него.
- Брысь, тварь! - сказал передний. - Раздавлю.
Самур увернулся, но следующий камень угодил ему в спину. Он непроизвольно взвизгнул, а в следующее мгновение уже закричал тот, кто кинул: овчар прыгнул и рванул за рукав, глубоко поцарапав кожу. Вот тогда и ударил выстрел. Резко обожгло бок, Самур, жалобно визжа, попятился в кусты, сил у него не стало, и он упал.
Дальше он смутно ощущал удар сапогом, от которого пахло резиной. Его били еще и еще, перекатывали с боку на бок. Память у овчара совсем помутилась, кровь залила траву, и пришельцы, сказав короткое "готов!", спокойно ушли по тропе.
Отыгрались.
Не на хозяине, так на собаке.
А дождь все шел. Редкий, но спорый. И в горах было очень грустно, неуютно, холодно.
6
Трудно представить себе, как волчица нашла дорогу к домику лесника. Дождь давно размыл следы, смял и уничтожил все запахи, но Монашка кружила и кружила по лесу, припадала к земле, отыскивала какие-то ей одной ведомые приметы, и вскоре после того, как в тяжелом мокром воздухе раздался выстрел и отчаянный предсмертный визг Самура, она оказалась в сотне метров от тропы, где разыгралась трагедия.
Монашка с рысьей ухваткой проследила за людьми и, когда запах пота и железа рассеялся, подползла к Самуру. Он валялся под кустом, дождь смывал пятна крови, глаза его были закрыты, а зубы оскалены. Вся дрожа, волчица тронула его носом и, ощутив рядом с теплой жизнью близкую смерть, тихо взвыла. Она лизнула овчара, пыталась тащить неподатливое тело, снова лизнула, и когда, наконец, Самур с трудом приоткрыл затуманенные глаза, волчица обскакала вокруг него и быстро-быстро стала толкать носом, призывая подняться, чтобы побегать и покружиться вместе с ней.
Он бы наверное умер. Но когда слабеющего сознания достиг знакомый, волнующий запах, когда увидел он сквозь болезненную пелену расплывающийся силуэт волчицы, все в нем восстало против смерти, и Самур, собрав остатки воли, стал медленно выходить из того страшного состояния, за порогом которого ничего нет. Он хотел жить, чтобы находиться рядом с Монашкой. Он не мог так легко сдаться. В нем еще теплилась слабая искорка жизни, волчица словно подула на нее, и тогда вспыхнул и загорелся маленький огонек. Самуру захотелось поднять голову. Но это не удалось, и он снова впал в забытье, только это было уже не прежнее, страшное забытье, а целительный сон, в течение которого слабое тело набиралось силы, и совсем было уходящая жизнь капелька за капелькой наполняла его.
Дождь не переставал. Волчица и собака вымокли, вид у них был одинаково жалкий. Потом Монашка куда-то убежала, принесла теплого соню-полчка и положила растерзанного зверька у самой морды Самура. Он проснулся, но есть не стал, и тогда волчица с аппетитом сама съела грызуна.
Прошло еще несколько часов. Дождь перестал, но погода не устанавливалась, облака шли низко, лес царапал им брюхо, подтягивал ближе к земле, и тогда становилось особенно сыро. Самур не подымался, ничего не ел. Он снова подвинулся к опасному порогу, смерть подступала, и даже близость Монашки не могла, кажется, остановить ее.
На вторые сутки, около полудня, волчица услышала чужой запах и ощетинилась. Она заметалась от тропы к кустам, скалила зубы и тихо рычала. Опять шел человек.