Постепенно побережье опустело, кто мог, подался вглубь острова к друзьям и родственникам горевать, кто подался в восточный порт в поисках работы. Островитяне всегда чувствовали себя покинутыми и отчужденными. Суровость жизни на острове, сами условия существования и постоянная борьба за выживание не позволяли унывать, заставляли бороться вновь и вновь. Иначе Смерть. Остров не позволяет проявлять ласку, слишком нежить детей, или не работать взрослым. Даже стариков, проживших жизнь в борьбе, море забирает навсегда. Рыбаки считали почетным умереть в море. Даже тех, кого забирают болезни, на лодках отправляют в последнее плаванье. Люди иногда могли расслабиться на суше в своих домах на праздники или в зимние штормы, но Буря показала, насколько беззащитны люди. Прошли первый дни, горюющие люди все еще пытались найти родных, или хотя бы признак того, что случилось. На четвертый день после Бури прибыл Глашатай от Князя. Он принес соболезнования за унесенные жизни и разрушенные дома, заверил, что все княжество скорбит вместе с людьми и молит Бога Смерти принять и упокоить Души. Злость и боль захлестнули людей. Посланца прогнали, никто не верил в помощь с материка, и все вновь вернулись к поискам.
День за днем надежда уходила от людей. Горе и усталость заставили прекратить поиски и вернуться к делам. Люди окончательно потеряли всякую надежду найти родных, возвели небольшую братскую могилу из камня на побережье у подножья скал. Прошел год, весенние праздники были отменены из-за траура, а день, когда Великая Буря пришла на остров объявили Днем Памяти. Люди приходили к братской могиле, скорбели, оставляли зажженные фонари, приносили дары Буре, цветы и венки к могиле. А на следующий день начиналась новая жизнь, новый год. Люди радовались, что Буря не вернулась, заключали браки и продолжали жить, молясь Богу моря, что бы он не подпускал больше Бурю к острову. Но радоваться людям дали не долго. Не прошло и полгода после первого Дня Памяти, когда люди вновь услышали шум крыльев, приближающегося Легиона Богини Живы. Этот звук люди не спутали бы ни с чем. Звук одиночества, горя и потерь
Я словно выпала из состояния полусна. Смеркалось. Тело, ноги и руки сильно затекли, и теперь при малейшем движении, будто маленькие иголки впивались повсюду. Вокруг был лес. Настоящий высокий лес! Я распахнула широко глаза, забывая обо всем на свете, и стала присматриваться. Воздух пах прелыми листьями. Впервые в жизни не чувствовалось море. Ни запаха, ни шума. Было ощущение, как будто что-то забрали, то о чем не задумаешься, что оно есть, но понимаешь, что без этого трудно дышать. Вот и я сейчас сидела и боялась пошевелиться. Тоска и боль сжали сердце, а на глазах выступили слезы. Как можно бежать, когда я даже не знаю где я и куда бежать? Местные люди при первом же побеге вернут рабов Лорду. И что ждет в замке Лорда? Рабство и домогательство Смотрителя, а когда надоем?
Я словно выпала из состояния полусна. Смеркалось. Тело, ноги и руки сильно затекли, и теперь при малейшем движении, будто маленькие иголки впивались повсюду. Вокруг был лес. Настоящий высокий лес! Я распахнула широко глаза, забывая обо всем на свете, и стала присматриваться. Воздух пах прелыми листьями. Впервые в жизни не чувствовалось море. Ни запаха, ни шума. Было ощущение, как будто что-то забрали, то о чем не задумаешься, что оно есть, но понимаешь, что без этого трудно дышать. Вот и я сейчас сидела и боялась пошевелиться. Тоска и боль сжали сердце, а на глазах выступили слезы. Как можно бежать, когда я даже не знаю где я и куда бежать? Местные люди при первом же побеге вернут рабов Лорду. И что ждет в замке Лорда? Рабство и домогательство Смотрителя, а когда надоем?
Уже совсем стемнело, и возницы зажигали фонари на телегах, отчего лес вокруг становился все более пугающим. Тени удлинялись, сплетались между собой и двигались под мерный скрип колес. Колона продолжала ехать по лесной дороге без остановок. Тело вновь затекло, я уже не чувствовала ни ног, ни рук, а при малейшем движении в конечности вновь врезались иголки. Боль, холод, усталость, очень хотелось есть и пить. Даже страх уступил навязчивому чувству дикого голода. Сколько ехали я не знала, только лес уже давно стал черной стеной вокруг, по которой все плясали отбрасываемые факелами тени, когда Смотритель приказал останавливаться и разбивать лагерь. Возницы поспешили выполнить приказ. Они спустили всех рабов с телег и привязали их к деревьям, расседлали лошадей, дали им зерна и привязали на краю леса для пастьбы. Повозки оттащили к краю дороги, выстраивая их полукругом вокруг повозки Смотрителя, и развели костры неподалеку. Меня отвязали от последней телеги, самой близкой к повозке Смотрителя, из которой он так и не вылез, и поволокли к краю лагеря, что бы привязать к дереву. Рабам раздали лепешки и дали воды. Съев скудный ужин под надзором, я попыталась устроиться более удобно, но веревки не позволяли. Возницы, устроившись между телегами и кострами, варили похлебку. Запах еды разносился по всему лагерю, отчего желудок только сильнее урчал и требовал добавки, но, увы, никто не обращал внимание на голодных людей, привязанных к деревьям. Страх, холод и голод окончательно меня измотали, и, даже, несмотря на онемевшее тело, веки потяжелели, и я провалилась в дремоту.