— Не хочу сильно огорчать, но то, что ждет тебя за этой дверью, больше походит на сеанс экзорцизма. И лучше быть к этому готовой. Лично я, визжал как девчонка, когда эти злодеи колдовали над моими ногами. Но, — Егор сделал что-то похожее на присест, — это дает свои результаты.
Я смотрела на него испуганными глазами, в надежде, что он скажет «шутка», но парень говорил серьезно. И если тем самым он хотел меня приободрить, у него это не вышло. Желание покинуть свое кресло только усилилось.
— Ну и душно сегодня, — Егор изобразил из своей руки веер, а потом изогнул бровь. — А тебе не жарко в вязаных носках?
Я пождала губы. Это был еще один бабушкин бзик, который делал из меня посмешище. На мне было миллион слоев одежды, которые даже самого здорового человека сделали бы неповоротливой калекой. Маниакальное желание бабули защитить меня от внешнего мира было схоже с паранойей.
— Айко, — пожаловалась я на духоту, и мои глаза забегали. Я не хотела смотреть на Егора, потому что чувствовала себя очень глупо и нелепо.
— Да я бы уже умер, от такого количества одежды. Прости, раздевать тебя не стану, — хохотнул он. — В этом месте слишком быстро приклеиваются прозвища, а моему милому лицу не подойдет «извращенец».
Я натянула ответную улыбку, но она тут же пропала. В коридор выбежала бабушка, лицо которой налилось пунцовой краской и, растолкав всех на своем пути, она завязла меня в кабинет.
А потом, начался именно тот сеанс экзорцизма, о котором говорил Егор. Лежа на твердой кушетке, я кричала в белую простынку. Несколько человек тянули меня в разные стороны, и я слышала хруст собственных костей. Массажные движения врача казались мне беспощадной каторгой. Каждая мышца моего тела горела огнем и вызывала адскую боль. И если изначально, я сдерживала себя в стонах, то потом, залилась жалобным воем. Жалость — это не про врачей. Игнорируя мои крики, они выгибали каждую конечность, казалось в противоположную сторону. К концу терапии, подо мной была лужа слез — моих и бабушкиных. Но мы выдержали это издевательство, но одна лишь мысль о том, что эта пытка повториться бросала меня в холодную дрожь.
Меня катили по зеленой аллее в полной тишине. По правде говоря, даже если я могла произнести хоть слово, то не стала бы этого делать. Слишком большой стресс довелось пережить. В тот момент, я подумала о маме. Мне ее так не хватало. Будь она рядом, вся моя болезнь проходила бы иначе. Никто не чувствует своего ребенка так, как его родная мать. Уверена, она нашла бы способ поставить меня на ноги. Если конечно, он вообще существует.
Тело до сих пор чувствовало фантомную боль, хотя мы уже как час назад покинули больницу. Ни лучи летнего солнца, ни пение птиц, ни веселые крики детей, ничего, что могло бы хоть на секунду порадовать меня. Я была разбита.
— Леночка, мне нужно купить молоко и хлеб, — сказала бабушка, привязывая коляску к лестничным перилам. Складывалось ощущение, что я являюсь маленьким псом, с которым вход в магазин строго воспрещен. Но она же не думала, что меня попытаются своровать? Кому я нужна? А убежать, у меня и подавно не получиться, даже если сильно захочу.
— Подожди немного, деточка. Я быстро.
— Хошо, — устало ответила я, потому что быстрее хотела вернуться домой. Любой выход на улицу высасывал из меня все силы.
Я занялась любимым из занятий — смотреть на себя со стороны. Пальцы на ногах все также тянулись друг к другу, а рука свернулась на груди. Все, как и прежде. Коленка свалилась на другую, а голова печально лежит на плече. Мимо проходят люди, к вниманию которых никогда не привыкнешь, из-за которого хочется стать невидимкой.
И тут как лед за шиворот.
— Здравствуйте, — пропела женщина подметавшая двор. Я узнала ее. Именно она гнала меня метлой, когда я рисовала на памятниках. — Не майора ли эта дочь? — спросила она, оголив свои кривые зубы.
Я попыталась вдохнуть поглубже, но легкие как будто сжало невидимой рукой.
— Видимо, Бог есть, — констатировала она, восторженно пробегаясь по мне глазами. — Ах, ведь действительно.
Мне стало мерзко. Она всерьез восхищалась моим положением, словно жизнь отомстила мне именно за нее. Взрослая женщина в определенной униформе, была действительно рада такому исходу.
— На это раз не убежишь, — прошипела она, будто собралась поквитаться. — Ну, что? Нарисуем тебе на лбу матерное слово? — равнодушно предложила она.
Я почувствовала, как мое лицо скривилось в отвращении.
— Ди, ди, — попыталась я прогнать хамку, но она ничего не поняла.
Полная уборщица облокотилась на свою метлу, и одарила меня презрительным взглядом.
— Господи, кто такое чучело на людях показывает?
Собрав жалкий комок сил, я выдвинула шею вперед и завопила.
— Дыура, — выдавила я, едва справляясь со слезами.
Она издала смешок.
— Чего мычишь там?
Я смотрела на нее с таким омерзением, с такой яростью, которую невозможно было не уловить.
— Сколько раз я видела таких, как ты — моральных уродов. Я подбирала за вами пивные банки, шкурки от семечек, вытирала плевки, ловила оскорбления в свой адрес, и думала о справедливости. Но, Бог есть. Что б вы все сгнили уроды.