— А водочки?
— Не… не нужно.
— Вот и отлично! — неожиданно весело воскликнул кабатчик и спросил: — Жареного кабанчика с пареной репой, грибочков в сметане да оладушек гречишных с клюквенным соусом. И капустки квашенной с мочёнными яблочками как ты любишь. Годится?
— Неси всё, Осип. Проголодался — страсть. Кажется, и быка бы сейчас съел, — улыбнулся Ратмир. Он проводил взглядом поспешившего на кухню кабатчика и посмотрел в окно. Ветер гнал по небу серые облака, мимо торопились по своим делам городские жители…
Неожиданно из дальнего угла большого пропахшего запахами еды и мокрой овчины зала послышались звуки гуслей и знакомый старческий голос, чуть дребезжа, жалобно затянул:
Коротаю день за днём
Без тебя моя милая (ударение на «а»)
Боль сердешну не унять
Как тебя забыть — не знаю.
Развела судьбина нас
Мочи нет — страдаю
Глазки синие твои
Плачу, вспоминаю…
Ратмир замер. Песня гусляра невыносимой болью отозвалась в его душе. Как наяву перед ним возник образ смеющейся Ольги. Скоморох стиснул зубы и глухо застонав, опустил голову на руку, лежавшую на потемневшем от времени деревянном столе. Каждое слово в этой незатейливой песенке было солью, которую ничего не подозревавший певец сыпал на ещё свежую рану в сердце Ратмира.
— Вот и капустка пока с мочеными яблочками, — Осип со стуком поставил на стол глиняные чашки с соленьем и тут же озабоченно спросил: — Что с тобой, Ратмир? Голова болит? Это с кухни, верно, чадит. Сейчас скажу, чтобы окна там пошире открыли.
— Неси водки, — глухо произнёс скоморох, не поднимая головы.
— Что? — кабатчику показалось, что он ослышался.
— Что тебе непонятно?! Водки, говорю, неси штоф, — зло, прищурившись, посмотрел на него Ратмир.
— А-а, водки… — разочарование послышалось в голосе кабатчика. — А может, не будешь сегодня пить, Ратмир?
— Странный ты, Осип, — нехорошо усмехнулся тот. — Тебе же это прибыль. А ты меня отговариваешь. Царский указ нарушаешь…
— А-а, ну коли так, то тогда и разговору нет. Будет тебе сейчас хоть штоф водки, хоть — два. Мне-то что? Мне не жалко — пей, сколько влезет, — лицо кабатчика стало бесстрастным, и он направился к большому прилавку, за которым на полках стояли глиняные и стеклянные бутылки и бутылочки, наполненные разными напитками.
— Погоди, — неожиданно окликнул его в спину Ратмир. — Что за песню сейчас пел гусляр? Никогда я её раньше не слышал.
— Песня? — удивился кабатчик. — А бог его знает. Он же сам сочиняет и сам поёт… Не понравилась что ли?
Ратмир неопределённо пожал плечами: — Не знаю… Иди, Осип, неси водку…
Время приблизилось к полуночи, когда Ратмир на неверных ногах, пошатываясь, вышел из кабака. Подошёл к застоявшейся лошади и не без труда взобрался на неё. Глянув на неожиданно ясное, звёздное небо над головой, он тронул поводья и направился по известному ему адресу.
Через некоторое время он спешился возле задней каменной стены итальянского посольства и негромко постучал условным стуком в малозаметную деревянную дверь. Дверь тут же распахнулась и показалась стройная мужская фигура с горящей свечой в руках.
— Заставляешь себя ждать, брат, — прозвучал озабоченный голос Антонио. — Это на тебя не похоже.
Ратмир молча, пошатываясь, шагнул за дверь и оказался на подворье итальянского посольства. Вокруг стояли старые яблони и в свете свечи хорошо были видны их раскидистые ветки.
— Ты опять пьян, Ратмир? — не очень удивлённым голосом спросил Антонио, наблюдая за тем, как скоморох привязывает поводья своей лошади к железному кольцу, вбитому в каменную стену дома.
— Д-да я н-немного выпил. Н-не волнуйся, брат. Всё в п-п-порядке, — хмуро усмехнулся Ратмир и неуверенными шагами направился к входной двери.