Так уж вышло, что и в первое и во второе их свидание, юноша имел при себе боккэн. Не то, чтобы Николай был особо суеверен, но все же (на всякий случай) прихватывал с собой японскую деревяшку и на следующие встречи, а зачем — он и сам толком не понимал. Невинная маскировка на случай, если кто из офицеров заметит его ранним утром? Талисман? Обычно, он просто прогуливался, придерживая деревяшку наподобие трости, которую несут в руке, не опираясь на нее. Но сегодня ему, похоже, предстоит воспользоваться боккэном по назначению
Следующие четверть часа показались Николаю вечностью скорости и боли. Он всегда считал себя неплохим фехтовальщиком, но сегодня его противница делала с ним все, что хотела. Более всего это напоминало то ли избиение младенцев, то ли игру кошки с мышью — на фоне молниеносных защит и отточено-стремительных атак, в которых силуэт девушки буквально расплывался, выскальзывая из поля непривычного к такому зрения, движения Николая выглядели медленными и неуклюжими. Видно было, что его напарница сдерживала силу своих ударов, но бока, плечи и грудь Николая обжигал яростный огонь боли всякий раз, когда боккэн девушки бил коротким тычком или скользил рубящим ударом по его телу.
С другой стороны, Николай знал, что в поединке на одной только технике ударов и защит далеко не уехать. Нужно понять, как дерется твой противник, какие удары предпочитает, как защищается, в чем он силен и в чем — слаб. Подловить можно и мастера, если поймешь его стиль, ведь тогда он станет для тебя предсказуемым.
Сегодня Николай на своей шкуре почувствовал азиатскую школу боя. Она была и необычной, и непривычной для него, но все же мичман не узрел ничего такого, с чем нельзя было бы справиться. Не было каких-то тайных приемов или чего-то столь изумительного, чему европейская наука сабельного боя не смогла бы противостоять. Он, конечно, проиграл этот бой. Но проиграл не потому, что европейское фехтование никуда не годилось против японского, а потому что сам он, как фехтовальщик, многократно уступал своей очаровательной сопернице.
В какой-то момент, когда очередной тычок заставил вспыхнуть правую сторону груди пламенем боли, а чертовка, мастерски нанеся удар, в мгновение ока отступила, разорвав дистанцию и готовая к защите, Николай нашел в себе силы рассмеяться, отсалютовать девушке деревянным клинком и сделать шаг назад, прекращая поединок. Однако же его напарница что-то заметила
— Как Вы, мичман? — С тревогой спросила она. Николай постарался улыбнуться самым беззаботным и обворожительным образом, но пристальный взгляд карих глаз обмануть не смог. Девушка что-то прошипела по-японски себе под нос, и тут же перешла на английский:
— Простите меня. Мне следовало принести с собой защиту. Как глупо все вышло… — вырвалось у нее
— Ну что Вы, ничего страшного не произошло. Бывало и хуже — покраснел Николай. Получить тумаков от девушки — само по себе неприятно, но если эта девушка еще и жалеть тебя начнет… Похоже, японка угадала причину, заставившую алеть щеки юноши и смутилась окончательно. Выглядела при этом девушка чудно, но Николай вдруг осознал, что их отношения висят на очень тонкой ниточке, которая запросто может оборваться в любой момент.
Кое-что о нравах японцев Николай все же усвоил, беседуя в госпитале Сасебо с врачами, владевшими английским языком. Самое страшное для японца — потеря лица, которая происходит, если японец прилюдно совершил какой-то неподобающий обычаю и его чести поступок. В данном случае, можно сказать, что она заставила Николая потерять лицо — не тем, что победила его в бою, но тем, что выказала по отношению к проигравшему жалость, которая могла лишь унизить его. И, совершив предосудительный поступок в отношении Николая, "потеряла лицо" сама. "Если я сейчас брякну что-то не то, то мы расстанемся и больше не увидимся никогда", — шепнул мичману его внутренний голос и, похоже, был абсолютно прав.
— Вы блестяще фехтуете, куда лучше меня, и мне не следовало затягивать схватку. Но я ничего не мог с собой поделать — желание насладиться поединком оказалось превыше здравого смысла. В этом моя вина и я прошу у Вас прощения (Николай вовремя вспомнил, что если женщина не права, то самое лучшее, что может сделать мужчина — извиниться перед ней). И… позвольте поблагодарить Вас за бесценный урок. — здесь Николай склонился в поклоне по-японски — ладони на бедра, голова опущена так, чтобы лицо было параллельно земле.
Мягкая, нежная ладонь дотронулась до его волос
— Николай, никогда не кланяйтесь Вашему сопернику так, как Вы это сейчас сделали. Я коснулась Вас ладонью, но в ней мог быть клинок, а Вы бы ничего не увидели. Когда мы делаем поклон в начале и по завершении схватки — мы выражаем уважение. Но выразить уважение, не означает оказать доверие — я ведь говорила Вам, это совершенно разные вещи. Поэтому наши воины во время поклона не опускают глаз, они всегда смотрят на лицо противника.
Николай молча склонился еще — на этот раз, не отрывая глаз от чуть порозовевшего лица своей учительницы.
— Я сожалею лишь об одном — что не обладаю мастерством боя моего старшего товарища, сражавшегося в поединке, который Вы видели. Полагаю, в этом случае я смог бы лучше развлечь Вас сегодня.
— О, он — прирожденный воин, — ответила девушка.
— Да, — подхватил Николай, радуясь возможности перевести разговор на менее щекотливые темы:
— Мой друг, князь Алесей весьма искусен в фехтовании, и, кажется, для него не существует лучшего подарка, чем добрая тренировка. Когда у него нет возможности заниматься, он сильно скучает и становится решительно невыносимым…
— Ваш друг? — чуть сморщив лоб, промолвила девушка
— Такой невысокий, жилистый….
— Да, да, это он.
— Но я говорю не про него, а про его соперника.
От удивления у Николая опять едва не отвалилась челюсть. Про себя он отметил, что крайняя степень изумления, похоже, становится привычным для него состоянием. Вслух же произнес:
— Похоже, мне никогда не понять Японию.
— Почему? — Удивленно глянула на него девушка:
— Конечно, Вы гайдзин, чужеземец по-нашему, хотя это слово у нас несет пренебрежительный оттенок, что-то наподобие варвара. Но Вы небезнадежны. Вот, к примеру, Вы искали поединка со мной, но не могли вызвать меня прямо. И вместо этого придумали хороший способ — не говоря ни слова, всегда брали с собой боккэн на наши встречи. Это был хороший намек на Ваше желание, которое Вы не могли выказать иным образом. Вполне по-японски. И я, в конце концов, не устояла — со смехом закончила она.
Николай с грустью понял, что за сегодняшние синяки он должен благодарить исключительно самого себя.
— Но почему Вы считаете есаула настоящим воином, ведь он же проиграл в поединке? — спросил он.
— Это же очевидно, — ответила его собеседница и Николай с неудовольствием услышал нотки превосходства в ее голосе.
— Понимаете, мичман, есть бой… а есть — театр. И воин, и актер изучают одни и те же приемы. Но задача актера — показать красоту и искусство. Он не убивает на сцене, он лишь имитирует поединок так, чтобы зрители восхищались, и чтобы гадали, чем же все закончится. Актер услаждает взоры зрителей, это его профессия и талант. А воин — убивает. Это тоже искусство, это тоже красиво, но… это совсем другая красота. И другой путь. Актер показывает красоту движений, он должен потешить публику, а воин должен убивать быстро — иначе убьют его самого. Актер выступает на деревянных подмостках и под навесом — воин обязан уметь убить врага хотя бы и по колено в грязи, под проливным ливнем. Воин умеет убить пешего и всадника, будучи сам на коне или на ногах. Или лежа в канаве. Актеру этого не надо — в театре лошадей и канав нет. Если вывести воина на подмостки театра и заставить сражаться по правилам актера, то воин может проиграть. Но в настоящей схватке актер не справится с воином.
— Ваш друг… его не учили убивать. Его учили побеждать, когда под ногами — ровная земля, а противник скован правилами поединка. И сам поединок — понарошку, достаточно коснуться лезвием, и это считается за удар. А воин… для воина нет правил. И легкий порез врага не остановит. Воин должен бить наверняка. Понимаете, мичман?