— Но…
— А Вам не приходило в голову, что смотреть на поединки приходила вовсе не я?
— ???
— Но Вы же видели, что я была не одна
— Но Ваш слуга…
— А с чего Вы взяли, что это был мой слуга? А вдруг это — мой престарелый отец, мастер фехтования, не имеющий сыновей и оттого научивший меня всему, что знает сам?
Николай замер с открытым ртом.
— Постойте… но будь это Ваш отец, он бы…
— Что? Выглядел бы по-другому? А если ему хотелось сохранить инкогнито?
- Но что бы ему мешало тогда прийти одному?
— И все бы знали, что некий японец приходит смотреть на поединки. А так — ну кто обратит внимание на скромно одетого мужчину в летах, если рядом с ним — очаровательная юная девушка? Все будут смотреть на нее… а о мужчине вообще никто не вспомнит!
Николай совсем стушевался.
— Так…получается… Это был Ваш почтенный отец?!
— Кто же знает, о проницательный мичман? Уж точно не Вы — не так ли?
Тут девушка покинула Николая, свернув на узенькую тропку в зарослях кустов, исчезла, растворилась в едва дрожащей под легчайшим ветерком зелени. Замерла, потревоженная полой ее кимоно ветка, угас тихий смех, — Николай же оставался стоять, совершенно сбитый с толку.
Впрочем, следующая их встреча вышла и вовсе особенной.
Еще не дойдя до полянки, он заметил, как поверх высоких кустов взметнулось навершие клинка — все произошло так быстро, что глаз едва успел уловить движение. Николай скорее решил бы, что ему почудился этот стремительный, как бросок кобры, замах, но его слух уловил тот негромкий упругий шелест, что издает "лезвие" деревянного меча в руке настоящего мастера.
Неужто, кто-то из "фехтовального клуба" поднялся ни свет, ни заря? Или… Николай осторожно приблизился, и, привстав на цыпочки, заглянул поверх кустов. Оказалось — или.
Зрелище было… великолепным. Сегодня на девушке был какой-то другой наряд, совсем не похожий на то, что она носила до этого. Вместо длиннополого, с широкими рукавами кимоно, чем-то смахивающего на халат, но, тем не менее, отлично подчеркивающего обольстительную талию, на ней была широкая рубаха и нечто, изрядно напоминавшее широкую юбку. Все это сидело достаточно мешковато, скрывая соблазнительные линии женского тела, но в целом такой наряд куда более подходил физическим упражнениям.
На это стоило посмотреть, и Николай залюбовался точеной грации движений. Девушка то замирала на месте, как лань, заслышавшая подкрадывающегося к ней хищника, потом вдруг целеустремленно делала несколько плавных, стелящихся над землей шагов. В руках она сжимала боккэн, который сперва обманчиво замирал в изящных, но крепких ладонях, а затем вдруг, в неуловимый миг, обрушивался со страшной скоростью на воображаемого врага.
Точность и грация движений завораживали, это было сродни танцу — прекрасному и смертоносному… так могла бы играть пантера в своих родных джунглях, так двигался бы ирбис на заснеженных отрогах родных гор. Казалось, сама Япония обратила сейчас свой взор на Николая, явив квинтэссенцию себя, своей неведомой Европе культуры, во всей ее тысячелетней самобытности. И мичман замер, боясь нарушить удивительную гармонию этого места, любуясь во все глаза открывшимся ему зрелищем
А девушка, похоже, завершала свой урок — подчеркнуто медленно вдвинула боккэн в такие же, деревянные ножны и коротко поклонившись неведомому партнеру, обернулась наконец к Николаю.
— Здравствуйте, мичман — улыбнулась она ему
— Что же Вы замерли на краю полянки?
— Боялся помешать — честно сказал Николай:
— Это было прекрасное упражнение и мне вовсе не хотелось вставать на Вашем пути.
Девушка дунула на выбившуюся из прически прядку, своевольно выпавшую на ресницы:
— Спасибо! — серьезно, без обычной шутки в голосе поблагодарила она мичмана.
— Ката — это упражнение не только тела, но и духа, и потому мешать исполняющему его — очень дурно. Но — звонкий голос девушки обрел привычные Николю, шутливые нотки:
— К делу! Вы же не зря принесли свой меч, так давайте же начнем!