И вот Николай курил, облокотившись на леер: табак немилосердно драл горло, но ему было все равно. Он уже перешел ту грань, когда чувствуешь усталость: голова была легкой, восхитительно пустой и слегка кружилась, если нужно было быстро перенести взгляд с одного предмета на другой. Тело было словно чужим и как будто потеряло в координации, так что кавторанг предпочитал воздерживаться от резких движений. Зашитое плечо пульсировало болью, но за исключением этого он ощущал себя не так уж и плохо. Просто устал… Очень.
— Николай? — Маштакову так не хотелось открывать глаза и поворачивать голову, но как не ответить командиру?
— Слушаю, Анатолий Иванович, какие будут приказания?
Вышедший на мостик, бледный от потери крови командир "Севастополя" криво улыбнулся.
— Никаких.
Бестужев-Рюмин встал рядом с кавторангом, также как и он облокотился на леер — едва не касаясь раненного плеча Маштакова.
— Ничего. — сказал Анатолий Иванович, кивнув в сторону хаоса, в которую превратилась верхняя палуба линкора:
— Завтра откачиваем воду, послезавтра — пойдем в Кронштадт чиниться. Подлатают, будем лучше новых. За одного битого двух небитых дают, а за нас, после вчерашнего, можно и трех с четвертью.
Николай против воли улыбнулся.
— Мне рассказали, как Вы командовали боем в мое отсутствие. Вы… Вы молодец, Николай. Вы просто не представляете, какой Вы молодец. Махнуть рукой на дредноут, бить главным калибром по крейсеру и миноносцам, кто бы до такого догадался-то? Вы… все сделали правильно.
— Спасибо, Анатолий Иванович
— И знаете, пожалуй, что будет у меня для Вас приказание. Квартиру Вы в Гельсингфорсе сняли, так что езжайте-ка, друг мой, в город, отоспитесь, глотните коньячку, и вообще — отдохните — тут Бестужев-Рюмин вытащил часы-луковицу:
— Через пятнадцать минут должен подойти катер, доставить мне пакет, да вон и он, кстати. На нем и езжайте с Богом.
— Но…
— Ничего, проживет Ваше заведование без Вас полтора суток, а Вы к тому же еще и раненный. Так что — ступайте. Это приказ — улыбнулся командир "Севастополя", развернулся и ушел в рубку.
Николай спустился вниз. Это оказалось не так просто, потому что трап выгнуло близким разрывом снаряда, отчего пришлось пройти по самому краю, не имея к тому же страховки леера, но сейчас он не обратил на это никакого внимания. Вот и катер…
Внутрь Николай не пошел, но присел рядом с рубкой и привалился к ней, любуясь восходом. Тихий плеск рассветной воды и ритмичный перестук паровой машины подействовали на него гипнотически — Маштаков сам не заметил, как провалился в сон.
— Вашблагородие, так что пришли — разбудил его тихий голос матроса. Николай открыл глаза. Вроде бы немножко полегчало, хоть и поспал всего ничего.
"Надо сыскать извозчика, да ехать отсыпаться, а там уж, приведем себя в порядок, и в самом что ни на есть героическом виде наведаемся к Елене свет Александровне" — подумал капитан второго ранга, перешагивая совсем небольшой трап и выходя на набережную. Стоило только подумать о сестре Всеволода и на душе сразу стало хорошо и тепло.
Стук захлопнувшейся двери экипажа прозвучал пистолетным выстрелом в тишине не проснувшегося еще города. Николай резко повернулся…
Она стояла в каких-то двадцати метрах от него. Как всегда — одетая скромно и безупречно: прямое платье, с завышенной талией, и длинным рукавом, вроде бы ничего такого, но — бесподобно. Как можно таким фасоном подчеркнуть идеальную фигуру? Легкие перчатки, элегантная шляпка и совсем-совсем бледное лицо, да что ж стряслось-то? Уставшие, но такие чистые, ясные глаза, лучащиеся… счастьем?
Николай не помнил, как оказался подле нее.
— Николай… С Вами все в порядке? Вы не ранены? Я… тут ночью творилось ужасно что — бесконечные шлюпки, катера… И люди, люди на них, кто в крови, кто без сознания, кто перевязан так, что и не разберешь, санитарных карет уйма, выгружали… стонали многие… ужас. Так было страшно — Елена Александровна чуть всхлипнула
"Господи, да это что же это… Мы ж выгружали раненых, как только на рейд вошли, и она… она с самого вечера — здесь?! Ждет меня?!!"
— Вы не ранены? С Вами все хорошо? Вы… — она говорила что-то, но Николай уже не слышал этого. Он потянулся к ней, взял ее ладони в свои, даже не задумываясь, не замечая, что делают его руки. И вздрогнул, почувствовав тепло ее тела сквозь тонюсенькую нить перчаток, но тут же его пальцы уловили ответную дрожь. Он смотрел на нее и не желал больше видеть иного, потому что ничего более прекрасного ему не найти во всей Вселенной, да и в голову не пришло искать. Никакие слова были не нужны, и он склонился, завороженный счастливым светом усталых, любимых глаз. И когда Николай коснулся восхитительно-нежных, соскучившихся по нему губ, мир стыдливо отвернулся, и перестал существовать.
Капитан второго ранга встретил свою судьбу.
ЭПИЛОГ
Смешная фотографическая рамка в ладонях. Юрий старался, молодец, для его девяти лет — превосходная работа, при том что вырезал он ее из дерева сам, от начала и до конца. А вот стекло — не совсем, тут уж отцу пришлось помочь немного, да что ж с того? Главное, что своими руками подарок делал, от того теперь и тепло на сердце. Пальцы нежно прикоснулись к стеклу, которое вот еще совсем недавно резали вместе с сыном, погладили гладкую поверхность, за которой лежала отличного качества фотография.
Высокая женщина, годы лишь добавили ей шарма: сильное, но по-прежнему молодое лицо, гладкая кожа, великолепные, вьющиеся, длинные волосы. Годы не испортили ее стан, она легко дала бы фору множеству молодых девиц.
Ах, какая была свадьба! Вроде бы и скромно, но как же было хорошо, как они были счастливы тогда… и сумели пронести это чувство сквозь длинную череду лет. Их первый танец: он, с иголочки, с сияющим в петлице орденом Святого Владимира, только что полученного за успешный набег на Киль и она — такая, что любая драгоценность меркла рядом с ней.