Всего за 154.9 руб. Купить полную версию
— Вы о грохоте взрывов и вое летящих в нас снарядов?
— Нет, Ваше величество. Это я о криках и стонах умирающих.
***
Прибывшие на внешний рейд Порт-Артура корабли с помощью деловито снующих, пыхтящих буксиров, и без оной, вставали на свежевыкрашенные, нарядные красно-белые бочки. Выстраиваясь, как и положено, строго по ранжиру, в соответствии с диспозицией, которую успел оперативно передать в штаб Макарова вице-адмирал Витгефт, еще до того, как русская и германские эскадры покинули Владивосток.
И лишь стройные белоснежные красавцы «Варяг», «Аскольд» и «Фридрих Карл» неторопливо проследовали к проходу у Тигровки. Под громогласное «Ура!» собравшихся там солдат и офицеров гарнизона, при подстраховке неутомимого «Силача» и паровых баркасов, три крейсера втянулись в Восточный бассейн. И там, под трубный глас меди оркестров, ошвартовались у стенки напротив дворца Наместника…
Легкий бриз с моря задиристо треплет ленточки бескозырок и воротники матросских форменок, нетерпеливо теребит офицерские плюмажи, развевает полотнища флагов и штандартов, снося на город дымки салютных пушек…
Поданы к бортам, подняты и закреплены трапы. Замерли как изваяния фалрепные на их площадках, коробки рот почетного караула у ковровых дорожек на стенке гавани. Солнечными зайчиками плещется чешуя начищенных до блеска штыков, пуская их в стремительный, веселый пляс по ряби воды, по стеклам рубочных окон, иллюминаторов, по зеркалам прожекторов, по меди блях, боцманских дудок и золоту орденов…
«И придет тот долгожданный день, когда Белый Царь впервые ступит на землю юго-восточной твердыни Империи. Тихоокеанской крепости, замкнувшей тяжестью гранитов и вороненой сталью стволов, кольцо порубежных форпостов Русского Мира…» — Николай улыбнулся, чуть задержавшись на нижней ступени трапа, — «Конечно, редактор газеты «Владивосток» прав: все так, миг исторический. Но не слишком ли много пафоса?»
***
Следующие двое суток пролетели в кутерьме, в общем, подобной владивостокской, но только в миниатюре. И с той лишь видимой разницей, что главный бенефис здесь выпал на долю крепостных артиллеристов и инженеров.
Российский Император и германский Кронпринц со свитами побывали на Золотой горе и Электрическом утесе. На нескольких батареях и фортах морского и сухопутного фронта, осмотрели доки и мастерские порта, сфотографировались вместе с адмиралами и прочим многочисленным флотским и крепостным начальством на фоне гавани с тремя белоснежными крейсерами и поднятым из воды кессоном, который использовался для починки подорванного японцами в первую военную ночь «Цесаревича».
И, конечно, особым смыслом было наполнено участие Государя в освящении на Перепелиной горе Храма Покрова Пресвятой Богородицы Порт-Артурской. Там, возле находящейся в его приделе могилы адмирала Чухнина, русский Император и германский Кронпринц преклонили колена в общей молитве.
В тот же вечер на Золотой Горе прошла установка памятного камня на месте, где предстояло воздвигнуть мемориал погибшему адмиралу и всем офицерам и матросам Тихоокеанского флота, отдавшим свои жизни в войне с Японией.
Тем временем, моряки двух держав ездили в гости друг к другу и вполне весело проводили время на берегу, в кампании со служивыми из Порт-Артурского крепостного гарнизона и императорскими гвардейцами, для которых почувствовать еще хоть раз под ногами твердую землю перед предстоящим переходом через три океана, было счастьем.
При этом все старались держать себя в рамках приличий и уставов, дабы не мешать августейшим особам и окружающему их высокопоставленному начальству в их планах, да и на себя ненароком неприятностей не навлечь. Однако всему на свете приходит конец, а уж приятному времяпрепровождению, — скорее всего. Через три дня, пролетевших как в мановение ока, пришедшие в Порт-Артур эскадры начали выбирать якоря. Сначала их путь лежал к Циндао. А оттуда, через Коломбо, Аден и Тулон в Киль и Кронштадт.
На борту своего флагмана, броненосного крейсера «Фридрих Карл», Принц Генрих и Кронпринц Вильгельм простились с царем. Наутро Государю со свитой предстояло начать обратное путешествие в Санкт-Петербург. Первыми на его пути будут Мукден и Харбин: победоносная русская армия заждалась своего Императора.
Последний день, проведенный в Порт-Артуре, оказался весьма приятным для ряда офицеров и адмиралов германского флота: они получили ордена из рук российского самодержца. Многократное увеличение боевых сил Азиатской крейсерской эскадры вице-адмирала Приттвица в критический для России момент перед заключением Токийского мира, просто так немцам с рук не сошло.
Но Гогенцоллерны в долгу не остались, хотя это и было «домашней заготовкой». Царю был вручен подарок с особым смыслом. Кайзер поручил своему сыну передать его Николаю Александровичу перед самым расставанием.
В этот благословенный день к првославным вернулся утраченный несколько веков назад, а отныне — новообретенный, образ Спаса Нерукотворного новогородской школы иконописи. По мнению ряда историков и церковных иерархов, он находился в одном из храмов древнего Пскова до времени занятия города рыцарями-крестоносцами Ливонского ордена…
Неожиданно перед самым расставанием молодой Вильгельм спустился по трапу к Николаю: Кронпринц пожелал лично сопроводить его до артурской пристани. О чем конкретно они говорили в эти минуты на корме варяжского катера, историки тщетно спорили несколько десятилетий.
И лишь один человек, посвященый Императором в эту тайну, точно знал содержание их разговора. Но в нашумевшей автобиографической книге «Игра теней», вышедшей уже после кончины генерала Василия Балка, он упоминает только об одной фразе, сказанной Государю наследником германского престола, будущим Императором Вильгельмом III: «Увидев Россию такой, увидев своими собственными глазами, я наконец-то во всей глубине осознал гениальную прозорливость князя Бисмарка».
Глава 6
Глава 6. Дан приказ ему — на Запад…
Императорский поезд в пути от Харбина до Иркутска, 13–14 апреля 1905-го года
Сказать, что неудачная попытка убийства русского Императора, предпринятая по-самурайски фанатичными офицерами японской армии, не желавшими признавать себя и свою страну побежденными, внесла некоторые коррективы в ход поездки Государя по Дальнему Востоку и Маньчжурии, значит, ничего не сказать.
Николай Александрович понимал, что слух об этом злосчастном происшествии, даже несмотря на строжайший запрет оглашения инцидента, дойдет до столицы быстро. Кто и как там все представит, кто и как отреагирует, какие будут последствия? Если доброхоты оперативно распустят слух, что он мертв, устоит ли Мишкин? Удержит ли вместе с Плеве, Дурново и Зубатовым ситуацию? Не дернет ли черт, или британский посол, что вообще-то, одно и то же, дядюшек на повторную попытку захвата власти в стране? К сожалению, вероятность подобного развития событий не была нулевой.
Поэтому график движения царского поезда из Харбина в Питер был скомкан и ужат до предела. Встречи Государя с бомондом всех крупных городов на пути следования были «обрезаны» до получаса — минимального времени, необходимого железнодорожникам для подмены паровозов и иных необходимых мероприятий. Но подчиненные князя Хилкова подобный форс-мажорный вариант следования «Пассажира номер один», судя по всему, просчитали заранее. Третьи сутки наблюдавший в калейдоскопе вагонных окон картинки быстро меняющихся пейзажей, Петрович даже одобрительно буркнул под нос: «Умеют, когда надо. Одним словом — это Россия. Что там, у нас, что здесь. Запрягаем долго, ездить можем скоро. Или могём. Как кому больше нравится…»
С поездом-дублером разошлись на Байкале. Пока царский состав переправляли через озеро на палубе паромоледокола, орлы Спиридовича покатили по Кругобайкалке, прибыв в Иркутск на четыре часа раньше их. Поэтому, ко второй за месяц торжественной встрече самодержца, что само по себе было явлением необычайным, все, кому положено из числа городского и краевого начальства, подготовиться успели.
Чего нельзя было сказать о местной сибирской погоде. С юга пришел циклон, а с ним шквальный ветер и фантастически мощная, снежно-дождевая гроза. Весна вступала в свои права решительно и властно. Так же, как сама Россия в новое будущее, под гром салютов и гулкую медь победных фанфар. Разверзстые хляби небесные грозно рокотали в вышине. Покрытая кипящей дождевой рябью могучая Ангара дробила в пене стремнин запоздалые льдины. Талые ручьи сливались в мутные, бурлящие потоки, а вековые ели и кедры по склонам распадков стонали, выгибаясь дугой под яростными порывами Шелонника.
***