Всего за 154.9 руб. Купить полную версию
Альфред фон Тирпиц слыл по жизни «парнем не робкого десятка». Драчун в школе, не раз и не два сеченный педагогами за свой монолитный характер. Дуэлянт в юности, скрывающий ныне под окладистой бородой парочку памятных шрамов. Просоленный морской волк, в бурные годы своего палубного офицерства ни Бога, ни черта, ни девятого вала, ни Летучего Голландца не страшившийся. Сегодня, уже в адмиральских галунах, он готовился к противостоянию с самой Владычицей морей. Причем не только в изощренной кабинетной игре умов с высочайшими ставками, но и в жарком морском бою, на открытом всем ветрам, лиддиту и рваной стали верхнем мостике любого из его линкоров…
Но сейчас он уже минут пять безмолвно сидел, тупо уставившись в несколько строк на подрагивающем перед ним газетном листе. А трепетали «Ведомости Читы» оттого, что мелкой дрожью тряслись вцепившиеся в них адмиральские пальцы.
«Вчера в лондонской «Таймс» были опубликованы сведения о страшном бедствии в Британской Индии, случившемся два дня назад. Землетрясение силою 8,7 балла по шкале Рихтера в течение одного с половиною часа практически раскололо город Кангры на части. Он полностью превращен в руины и пыль. В разверстые трещины земной тверди проваливались не только отдельные дома, но и, по свидетельствам выживших очевидцев, даже две улицы целиком! Погибли не менее 20-и тысяч жителей, еще более 30-и тысяч лишены крова над головой и любых средств к дальнейшему существованию. Власти в Калькутте опасаются возникновения эпидемии. Вице-король уже лично отбыл в разбитый город для инспекции и принятия на месте решений о помощи пострадавшим…»
Как Тирпиц сам не раз признавал, русский язык он знал посредственно. В первую очередь, имея в виду язык устный. Путаясь в наших падежах, склонениях и суффиксах, он предпочитал не переходить на него в разговорах. Но многолетняя работа с различными справочниками и периодикой из Петербурга не могла пройти даром: читал он по-русски вполне сносно, даже бегло, и на протяжении всего нынешнего восточного вояжа регулярно просматривал, что пишут на злобу дня в местных газетах. Поэтому смысл этой короткой заметки был ему совершенно ясен.
Человек исключительно рационального, трезвого и холодного ума, он хоть и был персоной увлекающейся и даже в чем-то азартной, но чтобы поверить в мистику, тайные знания о будущем или какую-нибудь подобную вздорную ерунду, типа голосов из потустороннего мира, вызова душ умерших или тайных путешествий души собственной по разным временам и землям!?
«Нет, увольте! Это же просто дьявольщина какая-то? Если Всеволод намекал на ЭТО событие в Индии, то КАК!? Каким образом он мог узнать об этом? Боже! Кажется, я начинаю сходить с ума… Я знаю, я уверен, что все медиумы, прорицатели и гадалки — это шарлатаны и проходимцы, дурящие головы доверчивым идиотам, у которых хватает пустого времени их слушать. Но… но ЭТО?.. Как прикажете понимать?»
Первой его импульсивной реакцией было бежать почти через весь поезд, немедленно найти Руднева, и потребовать у него объяснений. Но Тирпиц не был бы Тирпицем, если бы быстро и решительно не взял себя в руки.
«Стоп машина! Зачем сгоряча суматошиться? От спешки в серьезных делах всегда вреда больше, чем пользы. А дело, похоже, очень серьезное. Сперва нужно хорошенько обдумать это все, времени у нас достаточно. И тогда уж посидеть с русским адмиралом тет-а-тет. Причем так, чтобы это его совершенно не тяготило. Очевидно же, что после того памятного вечера, ночи, вернее, Всеволод нашего общества сторонится.
Оно и понятно. Он опасается повторения и риска вновь предстать перед своим Императором в непотребном виде. Или наоборот, конфузится и считает себя виноватым в приложении десницы к глазу своего собутыльника. Хотя собутыльник, по правде говоря, был сам во всем виноват.
Так что, пока он вращается в обществе русского самодержца, лучше его не дергать и не пытаться выводить на откровенность. Вот когда отгремят марши, фанфары и сапоги по брусчаткам, а свежий ветер унесет за горизонт дымы от корабельных салютов, тогда, ближе к завершению этого турне, и придумаем, как его разговорить.
Как любят приговаривать наши радушные хозяева: утро вечера мудренее? И очень верно говорят, кстати. Пора ложиться спать. Ибо завтра предстоит знаменательный день. Завтра мы вновь встречаемся с Великим океаном».
Глава 5
Глава 5. Адмирал Тихого океана.
Владивосток, Порт-Артур. 29 марта — 08 апреля 1905-го года
Он не был здесь четырнадцать лет. Долгих четырнадцать лет. Без малого полтора десятилетия, которые, словно в мгновение ока схлынули зыбкой, пенной волной, когда на выходе из здания вокзала его ноздри уловили свежее, едва не позабытое, чуть горчащае дыхание Великого океана…
И отдалились, стихли голоса окружавшего множества людей, поблекло, став мутным черно-белым, колышущееся великолепие парадных мундиров, дамских мехов, плюмажей, золотого шитья. И только гортанные клики стремительных, мощных, бело-крапчатых чаек над иссине-зеленоватой водной гладью, только искрящиеся в солнечных лучах последние зимние льдины. И прямо перед ним, черно-бело-желтая стена огромных кораблей на фоне разноцветной весенней мозаики полуоттаявших сопок…
Он вернулся! И возвратился он ТАК, как когда-то, будучи совсем юношей, мечтал с князем Эспером Ухтомским. Сегодня за его спиной лежал Великий Сибирский Путь. Главная транспортная артерия Российской империи, постройке которой в оптимальном виде, до незамерзающего тихоокеанского порта возле самого порога циньского Китая, геополитические конкуренты так и не смогли помешать. А перед ним — Третья Российская столица. Его столица. Столица Русской Азии. Теперь она ЕГО, по праву.
Петр Великий прорубил балтийское окно в Европу. Ворота к южным морям пробила Екатерина Великая и славные «птенцы гнезда ея» — Орлов, Потемкин, Спиридов, Суворов, Ушаков. И сегодня, подводя третью опору под здание мирового величия России, достойно завершив труды и подвиги множества истинных подвижников Земли Русской, от Ермака и Хабарова до Римского-Корсакова и Муравьева, он может во весь голос, а не в мечтах и планах, возвестить: «Вот он перед нами, прочен и нерушим, — новый ГЛАВНЫЙ фасад Российской империи!»
Чтобы слышали эти слова все: и друзья, и недруги. И рядом, и на дальних берегах. И чтобы знали: Россия ныне возвышается у Великого Океана не как гостья, но как хозяйка. И пусть все помнят пророческие слова Новогородского князя Александра Ярославича: «Если кто из вас, господа иноземцы, с миром, да делом торговым в гости к нам пожалует, приезжайте смело: хлеб-соль вам. Милости просим. Но ежели кто с мечом к нам войдет, тот от меча и погибнет! На том стоит, и стоять будет, наша русская земля…»
Когда Николай, вдруг встал, как вкопанный, замерев на верхних ступенях лестницы у вокзала, окружавшая его процессия в удивлении сбила шаг. Николай молча, пристально всматривался куда-то вглубь бухты Золотой Рог. Находившийся подле него наместник Алексеев явно опешил: ландо подано, дорожки расстелены, караул и войска построены. Так, что же медлит наш Государь? И лишь германский Кронпринц, видя растеренность на лицах сановников, тактично приложил палец к губам, всем своим видом показывая, что сейчас мешать Императору — грешно. Он один безошибочно понял, что творилось в душе российского самодержца…
Внезапно по площади, по людям, по лошадям и экипажам, по граниту и бархату, по стали и щебню, проскользила стремительная тень.
Николай, словно очнувшись, поднял глаза к небу. Там, поднимаясь все выше и выше, в бездонной глубине иссиня-голубой бездны, широко раскинув могучие крылья, парила огромная птица. Тяжелый, хищный клюв, белый хвост ромбом, такие же белоснежные «эполеты» на плечах, грозные когтистые лапы…
— Боже мой. Орлан! В прошлый раз я его так и не увидел…
— Да, Государь. Он самый. У нас тут их много сейчас, пока льдины еще не все сошли. Вон, посмотрите, — там, на заливе.
— Да, вижу, Всеволод Федорович. Какая могучая красота! — и ломая церемониал, царь вместе с молодым Вильгельмом решительно направился мимо экипажей и гарцующих казаков конвоя прямиком к берегу, — Подайте, кто-нибудь, бинокль или подзорную трубу. Желаю взгянуть на этих красавцев поближе…
***
Уезжая в Иркутск на встречу с Императором, наместник Алексеев взвалил текущую подготовку к Высочайшему визиту во Владивосток, Мукден и Порт-Артур на плечи Макарова, Гриппенберга и их штабов. В Артуре, как белка в колесе крутился Витгефт, а подготовка флота и всей Дальневосточной столицы, по большей части, оказалась в руках Моласа: Степана Осиповича доктора от излишних нагрузок оберегали. И вместо личных инспекций и участия, ему досталась роль высшей утверждающей инстанции.
Две недели выдались сумасшедшими. Проблем выше крыши. Начиная с определения парадной диспозиции к Императорскому Смотру для нескольких десятков российских и восемнадцати иностранных крупных кораблей, из которых ровно половина, а именно — девять, были германскими крейсерами эскадры вице-адмирала Приттвица. И заканчивая различными банальными вопросами, вроде недостачи в порту и на судах фертоинговых скоб, цепных звеньев и сцепок, становых бочек, адмиралтейских якорей и даже краски для наведения должного корабельного лоска и глянца.
С покраской, в итоге, приняли соломоново решение: уходящие на далекую Балтику корабли, зачисленные в эскадру адмирала Безобразова, перекрашивались в российский «стандарт» для заграничного плавания: белые борт, надстройки и мачты; желтые стрелы, дефлекторы и дымовые трубы. Последние, с черной каймой наверху, и черные же стеньги. Стандартные «викторианские» ливреи над черными бортами усилиями сотен суетливых китайских и корейских «манз», которых заработок за малярный аврал вполне устраивал, «натягивали» на себя громадные вспомогательные крейсера-лайнеры. Остальные корабли Тихоокеанского флота деятельно подкрашивались и чинились, но оставались при этом в темно-шаровом, боевом цвете.
На многих из них, не завершивших пока восстановительного ремонта, заделывали деревянными щитами и пробками пробоины. Забирали брусом, конопатили и закрашивали «провалы» сбитых броневых плит. Срубали исковерканные фальшборты и коечные сетки, торопливо латали посеченные трубы: марафет должно было навести.