Комната, куда мне надлежало явиться, находилась в огромном доме в центре города. Должно быть, когда-то в этом доме была школа, а теперь на третьем этаже размещались различные отделы администрации. Лестницы были старые и грязные, стертые бесчисленными шаркающими подошвами, в окнах недоставало стекол, в коридор откуда-то доносилось тиканье старинных напольных часов; еще один коридор до самого потолка был заставлен старыми партами. На первом и втором этажах, похоже, были жилые помещения; какой-то малыш быстренько прошмыгнул у меня между ног и скрылся в одном из проходов. На третьем этаже мне пришлось потратить уйму времени, прежде чем я нашел нужный отдел, так как комнаты были пронумерованы беспорядочно, без всякой последовательности. Помимо прочего, в этом коридоре было значительно темнее, чем этажом ниже. Я выглянул в открытое окно и увидел, что нахожусь в здании прямоугольной формы; внутри прямоугольника был вымощенный булыжником двор, необычайно захламленный. Вокруг валялись ржавые велосипедные рамы, сломанные садовые скамейки, разбитые пишущие машинки, погнутая посуда, пестрый детский мяч. В самом центре, рядом с раскуроченным старым матрацем, в котором играли котята, стояла сгнившая фисгармония. Поперек двора была натянута веревка, на которой, видимо, уже давно висело поношенное, желтое белье. Между булыжниками буйно разрасталась высокая трава. Я отвернулся от окна и продолжил поиски. Пол в коридоре был покрыт стершимся линолеумом. Вокруг стояла тишина, только раз мне показалось, будто я слышу треск пишущей машинки. Когда я наконец отыскал нужную мне дверь и постучал, мне открыл молодой еще человек, одетый довольно опрятно - белый китель, серые брюки и серая же рубашка, но без галстука.
- Простите, - сказал он вместо приветствия. - Вас, наверно, сбила с толку нумерация комнат. Здесь собраны отделы из разных департаментов. К сожалению, каждый отдел принес сюда свой прежний номер. Так возникла путаница, и посетители вынуждены попусту тратить время.
Он предложил мне обшарпанное, но удобное кресло с подлокотниками, а сам сел на обыкновенный деревянный стул, стоявший за столом. Стол был примитивный: четыре ножки и доска. На нем не было ничего, кроме картонной папки и желтого карандаша.
- Спасибо, что пришли, - сказал чиновник, открывая папку.
- Так вы же администрация, - сказал я, смущенный его благодарностью и удивляясь тому, что сидеть мне было много удобнее, чем ему. - Когда меня вызывают, я повинуюсь не раздумывая. В вашем распоряжении полиция, стоит только приказать.
- Вы служили в армии и оцениваете нас в соответствии со своими солдатскими привычками, - возразил чиновник. - Между тем администрация - организация иного рода, поэтому вы делаете ложное умозаключение.
Он говорил спокойно, деловито, будто речь шла о математике.
- В вашем случае мы не имеем права приказывать, - продолжал он. - Ведь вы даже не состоите на службе. Если кто-то отказывается прийти к нам, мы сами идем к нему, хотя это отнимает массу времени. Случается, что нам иногда попросту не открывают, тогда мы бессильны что-либо сделать, прибегать к помощи охранников мы можем лишь в очень редких случаях.
- Кого вы называете охранниками? - спросил я.
- Так мы называем полицейских. Администрация предпочитает пользоваться словом "охранники".
- И что же администрации понадобилось от меня? - спросил я, разглядывая комнату.
Кроме стола и двух стульев здесь была еще печка. Окно с тщательно вымытыми стеклами выходило во двор; одно стекло было разбито, его заменили серой картонкой. Совершенно голые деревянные стены производили неприятное впечатление.
- Я хочу попытаться предложить вам работу, - ответил чиновник и вынул из папки какой-то листок. - Вы, вероятно, меня встречали. Я живу недалеко от вас. Однажды я стоял рядом с вами на футбольном матче.
- Вы живете на первом этаже многоквартирного дома, через улицу от меня? - спросил я, весь напрягшись.
- Да. Администрация поручает каждому из нас такие дела, какие нам легко вести лично, - ответил чиновник. На его лицо падал свет, мое оставалось в тени, преимущество и здесь было на моей стороне: я мог незаметно наблюдать за ним. Его бесстрастное лицо почти ничего не выражало, глаза, нос, рот, лоб - все отличалось какой-то геометрической строгостью.
- Итак, администрация намерена определить меня на службу, - сказал я. - Вы можете объяснить, что это значит?
- Надо же найти для вас какое-то занятие, - ответил он и чуть приподнял четко очерченные веки. - Мы просто обязаны сделать для вас что-нибудь.
- Но я доволен своей жизнью, - соврал я.
- Если вам нравится так жить, живите себе на здоровье. Казенная столовая всегда к вашим услугам, комнату никто у вас не отнимет. Вы абсолютно свободны. И все же я прошу выслушать предложения администрации и только после этого принимать решение. Хотите сигарету?
- Администрация великодушна, - сказал я, прикуривая сигарету - той марки, какую все мы курим. Я почувствовал, что он хочет выиграть время, потому и предложил закурить. - Итак? - спросил я, затягиваясь и выпуская дым через ноздри. - Что же вы мне предлагаете?
- Есть место фабричного рабочего, место ремесленника, место садовника на наших сельскохозяйственных предприятиях, место складского рабочего и место в службе по уборке мусора, - ответил чиновник.
- Которая, увы, не на высоте, - заметил я.
- Мы только сейчас начинаем развивать эту службу, - сказал он. - А теперь давайте обсудим наши предложения. Вы вправе выбирать.
- Вы считаете, я должен выбрать одно из предложенных вами мест? - спросил я, откинувшись в кресле и слегка повернув голову к дверям.
- Я думаю, это лучшее, что вы можете сделать.
- Благодарю, - сказал я. - Я доволен своей жизнью. А сейчас я хотел бы вернуться в свою комнату.
Эти слова я произнес равнодушным тоном и хладнокровно посмотрел на чиновника, которому вынес смертный приговор, ибо я не отказался от мысли совершить убийство. В этом мире только преступление еще имело смысл. Чиновник, который, сам того не ведая, воевал за свою жизнь, поднес листок к глазам и проговорил:
- Вы очень недружелюбно настроены к нашему городу. Особенно плохо вы отзываетесь о тех, кого называете толпой. Вы недовольны своим нынешним положением.
- Откуда вы взяли? - насторожился я.
Чиновник положил листок обратно в папку и взглянул на меня. Я вдруг понял, что этот молодой еще человек в белом кителе и серой рубашке без галстука устал, как устают после многолетней непрерывной работы мысли, и что это постоянное напряжение наложило отпечаток на геометрически четкие черты его лица. Одновременно мне стало ясно, что в его голове таится чуткий и расчетливый ум и что его взгляд отточен даром неподкупной наблюдательности. Такие люди опасны. Я решил быть начеку.
- Я читал кое-что из того, что вы написали, - после паузы сказал чиновник и отвел глаза в сторону.
Главное было сказано. Мы снова посмотрели друг на друга и с минуту помолчали. За окном во дворе вдруг послышался детский смех.
- Смеха детей в нашем городе вы тоже не заметили. - В голосе чиновника звучала горечь.
- Относятся ли мои писания к тем случаям, когда вправе вмешиваться охранники? - спросил я, охваченный смутным подозрением.
- Интеллектуальная деятельность не наказуется ни при каких обстоятельствах, даже если она противоречит точке зрения администрации, - решительно возразил он.
- Скажите, те служащие, что приходили в мою комнату и делали какие-то замеры, шпионили за мной? - спросил я с издевкой в голосе и удобнее устроился в кресле.
- Мы обеспокоены образом вашей жизни и ваших мыслей и намерены вам помочь, - ответил он, не обратив внимания на мой вопрос. Это была его первая ошибка, ею следовало воспользоваться.
- Вот не думал, что я представляю угрозу для города, - рассмеялся я.
Чиновник молча и, как мне показалось, с некоторым удивлением посмотрел на меня. Его, похоже, поразила моя мысль.
- Город боится меня, - сказал я с показным равнодушием, хотя на самом деле мне было очень не по себе. - Я не хочу ему служить.
- Об этом не может быть и речи, - ответил наконец чиновник. - Мы никого не боимся. Но вы угрожаете самому себе, нас беспокоит только это, и ничего больше. Вы все еще не поняли, в каком мире живете.
За окном снова послышался детский смех.
- Зато это хорошо поняли те, что вкалывают в пыльных складских помещениях или на грязных сельскохозяйственных предприятиях, те, что до смертного часа ишачат на бесчисленных фабриках, если, разумеется, не решатся перейти в службу по уборке мусора, которая работает пока очень плохо, - отпарировал я, обозленный детским смехом, и пустил струю сигаретного дыма в лицо чиновнику. Он, казалось, не заметил моей бестактности и продолжал сидеть неподвижно.
- Вы презираете людей, - сказал он. - Но у вас еще остался последний шанс.
- У нас с вами нет никаких шансов, если вы называете шансом возможность стать подсобным рабочим, - заметил я. - Администрация позаботилась о том, чтобы у нас не осталось никаких шансов. Она превратила мир в огромный муравейник. Я был солдатом. Я сражался за лучшую долю.
- У вас был приказ покончить с бандитами, - поправил меня чиновник, слегка приподняв брови: это движение я замечал у него всякий раз, когда он оказывался в затруднительном положении.
- Мы воевали с бандитами за мир и свободу, за лучшее будущее и еще Бог знает за что, - упрямо твердил я свое. - Но вот наступил мир, мы свободны. Искали чистой воды, а попали в болото.