Эти слова пробудили в молодом человеке подозрение, он почувствовал, что начальник поезда тоже с неохотой думает о туннеле, по-прежнему тянущемся снаружи (еще была надежда, что он вдруг кончится, как внезапно обрывается сон).
- Восемнадцать сорок, - сказал он, взглянув на свои часы со светящимся циферблатом, - сейчас мы должны уже быть в Ольтене. - И подумал о лесах и холмах, еще так недавно золотившихся в свете заходящего солнца.
Они стояли, прислонясь к стене, и курили.
- Моя фамилия Келлер, - представился начальник поезда, попыхивая сигарой.
Но молодой человек не сдавался.
- Карабкаться сюда было совсем небезопасно, - заявил он, - по крайней мере для меня, непривычного к такому лазанью, и потому я хотел бы знать, зачем вы меня сюда затащили.
Келлер ответил, что и сам толком не знает зачем, просто хотел выиграть время, время для раздумий.
- Время для раздумий, - повторил молодой человек.
- Да, - сказал начальник поезда, - именно так. - И снова принялся за сигару. Локомотив, казалось, опять пошел под уклон. - Мы же можем пройти в кабину машиниста, - предложил Келлер, продолжая в нерешительности стоять у стены, тогда как молодой человек уже двинулся вперед по коридору. Открыв дверь в кабину, он замер.
- Пусто, - сообщил он подошедшему начальнику поезда. - Машиниста на месте нет.
Они вошли в кабину, шатаясь от бешеной скорости, с которой поезд все дальше и дальше несся в глубь туннеля.
- Сейчас, - сказал начальник поезда, нажимая на какие-то рычаги, и даже рванул стоп-кран. Машина не слушалась. Келлер уверял, что, едва заметив отклонение от курса, они делали все возможное, чтобы остановить состав, но он все несся и несся.
- Его теперь не остановишь, - сказал молодой человек, указывая на счетчик скорости. - Сто пятьдесят. Эта машина когда-нибудь развивала такую скорость?
- О, Господи! - проговорил Келлер. - Нет, такую - никогда, самое большее - сто пять.
- То-то и оно, - заметил молодой человек. - А скорость все нарастает. На счетчике уже сто пятьдесят восемь. Мы падаем.
Он подошел к приборной панели, но не мог держаться прямо и прижался лицом к стеклу, уж очень велика была скорость.
- А где машинист? - крикнул он, вглядываясь в толщу скал, стремительно летевших прямо на него в ярком свете прожекторов со всех сторон, сверху и снизу, и исчезавших за стеклами кабины.
- Спрыгнул! - в ответ ему закричал Келлер, сидевший на полу, спиной к приборной панели.
- Когда? - настаивал молодой человек.
Начальник поезда немного помедлил, ему пришлось еще раз раскурить свою сигару, при этом ноги его, так как локомотив все больше кренился вперед, были уже на уровне головы.
- Уже через пять минут, - произнес он наконец. - Надежды на спасение не было. Проводник багажного вагона тоже соскочил.
- А вы?
- Я же начальник поезда, - отвечал тот, - и к тому же всегда жил, ни на что не надеясь.
- Ни на что не надеясь, - повторил молодой человек; он теперь лежал - в относительной безопасности - на стекле кабины, лицом к бездне. "Выходит, мы сидели в своих купе и знать не знали, что все кончено, - подумал он. - Нам казалось, что все в порядке, а бездна уже поглотила нас, и мы гибнем в ней, как сообщники Корея".
Начальник поезда крикнул, что ему необходимо вернуться.
- …В вагонах начнется паника. Все ринутся в хвост поезда.
- Конечно, - ответил молодой человек, вспомнив толстого шахматиста и рыжеволосую девушку с романом. Он протянул Келлеру оставшуюся у него коробку сигар "Ормонд Брэзил-10". - Возьмите, - сказал он, - а то опять потеряете сигару, когда полезете туда.
- А вы не хотите вернуться? - спросил начальник поезда. Он уже поднялся на ноги и теперь с трудом пытался забраться в узкую воронку коридора.
Молодой человек смотрел на ставшие бессмысленными приборы, на все эти смехотворные теперь рычаги и переключатели, окружавшие его в серебристо сверкающем свете кабины.
- Двести десять! - сказал он. - Не думаю, что при такой скорости вам удастся перебраться в вагоны, ведь они прямо над нами.
- Но это мой долг! - вскричал начальник поезда.
- Разумеется, - проронил молодой человек, не поворачивая головы и не видя тщетных попыток Келлера.
- Я обязан хотя бы попробовать! - кричал начальник поезда, он был уже далеко, вернее, высоко в коридоре, локтями и ляжками упираясь в его металлические стенки, а так как локомотив все круче шел под уклон, в ужасающем падении мчался к сердцу земли, к этой цели всего сущего, то начальник поезда в коридоре оказался висящим над головой молодого человека, распростертого на серебристом стекле кабины машиниста лицом вниз, силы покинули его. И тут начальник поезда рухнул на пульт управления, обливаясь кровью, подполз к молодому человеку и обхватил его за плечи.
- Что нам делать? - закричал он сквозь грохот несущегося на них туннеля прямо в ухо молодому человеку, чье жирное, уже ставшее бесполезным, ни от чего не спасающее тело недвижно покоилось на стекле, отделяющем его от бездны, и сквозь это стекло бездна струилась в его впервые широко открытые глаза. - Что нам делать?
- Ничего, - безжалостно ответил молодой человек, не отворачивая лица от этого смертоносного зрелища, однако не без какой-то уже потусторонней веселости, весь в осколках стекла от разбитой приборной панели; и вдруг невесть откуда взявшийся сквозняк (в стекле кабины появилась уже первая трещина) подхватил два ватных тампона, и они со свистом унеслись вверх. - Ничего. Господь покинул нас, мы падаем и, значит, несемся ему навстречу.
Из записок охранника
Эти записки остались после смерти охранника и были опубликованы младшим библиотекарем городской библиотеки.
1
Считаю необходимым сразу же предупредить: мои записки - не мистическая притча и не изложение исполненных символического значения снов чудаковатого нелюдима; я не описываю ничего, кроме действительно существующего города, его доподлинной реальности и повседневного облика. На это можно было бы возразить, что моему изображению реальности недостает дистанции, а значит, и веры, ибо прежде всего вера позволяет увидеть действительность в истинном свете и вынести о ней свое суждение, я же всего лишь охранник и в этом качестве вряд ли смогу соблюсти достаточную дистанцию и веру. Оспорить это возражение я не в состоянии. Я человек неверующий, и я охранник: следовательно, отношусь к самым мелким городским служащим. Но все же я городской служащий и как таковой - пишу об этом не без гордости, ибо в этом особенность моего положения, - я значу куда больше, чем значил в то время, когда впервые появился в городе. Тогда я был чужаком и в качестве такового значил в глазах города бесконечно меньше, чем когда стал охранником. Я просто рассказываю о том, как я очутился в городе и как стал охранником. Это целая история. Каждый, у кого есть собственная история, крепко связан с реальной жизнью, ибо всякая история случается только в той или иной действительности. Я не ставлю перед собой задачу дать исторический очерк города, мне, охраннику, это не по плечу, ибо я представляю себе город не как что-то исторически сложившееся, а только как фон, на котором, будто огненными буквами, вырисовывается моя судьба. Тем самым я ни в коей мере не хочу поставить под сомнение огромной важности исторические события, которые вызвали город к жизни и мало-помалу сформировали его законы; так в алмазе можно увидеть всю историю земли, немыслимое движение грандиозных процессов. Но можно ли получить представление о развитии города, если неизвестно, как организована его жизнь? Хотя все мы выросли под влиянием города и занимаем место в его иерархии в соответствии со своими способностями и даже пороками, никто не может утверждать, что он проник в тайны городского управления. Город похож на ущелье, в глубины которого никогда не проникало солнце. Те же, кому положение предоставляет больше сведений, для нас недостижимы, так как мы стоим на самой низшей ступени административной лестницы. Но и им ведомо лишь то, что лежит на поверхности, их взгляд не пробивается к средоточию ужасов, где мы исполняем свой долг. Никому не дано видеть одновременно то, что делается наверху и внизу. Но об этом лучше не говорить. Я обретаюсь в сферах, не поддающихся описанию. И если я все же с огромным трудом и сомнениями продолжаю писать эти строки, то только потому, что город - это нечто реально существующее, а не вымысел. Поэтому моя история происходит не в символической сфере духа и не в бесконечных сферах веры, любви, надежды и милосердия, а в реальности. В самом деле, что может быть реальнее ада и где можно найти больше справедливости и меньше милосердия, чем в аду?
Во время долгих ночей - там, наверху, - под завывание холодного ветра передо мной снова и снова возникает город, каким я увидел его в то утро, в лучах зимнего солнца, - город, раскинувшийся на берегу реки.