Всего за 499 руб. Купить полную версию
Всю послѣдующую карьеру я, однако, зорко слѣдилъ за кресломъ и опасался не только сѣсть мимо, но и садиться въ кресло другого…
Въ этотъ первый мой сезонъ я спѣлъ еще Фернандо въ «Трубадурѣ» и Неизвѣстнаго въ «Аскольдовой Могилѣ».
Успѣхъ окончательно укрѣпилъ мое рѣшенiе посвятить себя театру. Я сталъ подумывать, какъ мнѣперебраться въ Москву. Но когда сезонъ, въ «художественномъ» отношенiи протекавшiй столь благопрiятно, закончился, то деньжонокъ въ карманѣна путенiествiе у меня оказалось маловато. Въ Москву я не попалъ. Да и мѣстная интеллигенцiя, апплодировавшая мнѣвъ течение сезона, заинтересовалась моими способностями, вѣроятно, потому, что я былъ крайне молодъ, и уговаривала меня остаться въ Уфѣ. Обѣщали послать меня въ Москву учиться въ консерваторiи, а пока что дали мѣсто въ земской управѣ. Но каково съ возвышенными чувствами сидѣть за бухгалтерскимъ столомъ, переписывать безконечныя цифры недоимокъ мѣстнаго населенiя! И однажды ночью, какъ Аркашка Островскiй въ «Лѣсѣ», я тайно убѣжалъ изъ Уфы.
Для меня начались трудныя мытарства, метанiе отъ одной распадавшейся труппы къ другой, отъ малороссiйскихъ комедiй и водевилей къ французской опереткѣ. Съ концертнымъ репертуаромъ, состоявшимъ изъ трехъ номеровъ: «О, поле, поле!», «Чуютъ правду» и романса Козлова «Когда-бъ я зналъ» — концертировать и думать нельзя было. Наконецъ, я попалъ въ крайнюю бѣдность и въ то бродяжничество по Кавказу, о которомъ я разсказывалъ подробно въ первой моей книгѣ. Случай привелъ меня въ Тифлисъ — городъ, оказавшiйся для меня чудодѣственнымъ.
9
Лѣтом 1892 года я служилъ писцомъ въ бухгалтерскомъ отдѣленiи Закавказской желѣзной дороги. Эту работу, спасшую меня отъ бездомности и голода, я получилъ съ большимъ трудомъ и ею такъ дорожилъ, что мои мечты о театрѣвременно какъ будто обезкровились. Только люди, подобно мнѣиспытавшiе крайнюю степень нищеты, поймутъ, какъ это могло случиться. Театръ былъ моей глубочайшей страстью съ самаго дѣтства, единственной красивой мечтой дней моего отрочества; въ Уфѣя уже вдохнулъ пыль кулисъ, уже узналъ завлекающiй гулъ зала передъ поднятiемъ занавеса и, главное, свѣтъ рампы, хотя въ то время она состояла всего изъ 12 керосиновыхъ лампъ (лампы — молнiя). Въ томъ, что у меня хороишiй голосъ и музыкальныя способности, я сомнѣваться не могъ — однако, когда изголодавшiйся во мнѣмолодой звѣрь дорвался до пищи, до простыхъ щей и хлѣба, до конуры, въ которой можно было укрыться отъ холода и дождя, — то мнѣуже было боязно двинуться, и я, всѣми зубами крѣпко уцѣпившись за временное мизерное мое «благополучiе», сидѣлъ смирно. Не знаю, долго ли выдержалъ бы я это «буржуазное» подвижничество: можетъ быть, оно все равно мнѣнадоѣло бы, моя бурлацкая натура вновь запросилась бы на волю, какъ это уже случилось со мною въ Уфѣ, и опять побѣжалъ бы я, куда глаза глядятъ — гнаться за театральными призраками… Но на этотъ разъ толчокъ, выведшiй меня изъ апатiи и снова бросившiй меня на артистическiй путь, пришелъ не изнутри, а извнѣ. Сослуживцы по закавказской бухгалтерiи, услышавъ мой голосъ, настойчиво стали меня уговаривать пойти дать себя послушать нѣкоему Усатову, профессору пѣнiя въ Тифлисе. Отнекивался долго, колебался и — пошелъ.
Дмитрiй Андреевичъ Усатовъ былъ теноромъ Московскаго Большого театра и въ то время съ болышiимъ успѣхомъ, будучи отличнымъ пѣвцомъ и музыкантомъ, преподавалъ въ Тифлисе пѣнiе. Онъ меня выслушалъ и съ порывомъ настоящаго артиста, любящаго свое дѣло, сразу меня горячо поощрилъ. Онъ не только даромъ сталъ учить, но еще и поддерживалъ меня матерiально. Этотъ превосходный человѣкъ и учитель сыгралъ въ моей артистической судьбѣогромную роль. Съ этой встрѣчи съ Усатовымъ начинается моя сознательная художественная жизнь.