Всего за 499 руб. Купить полную версию
Такъ же, какъ старшiе пѣвцы, они вдругъ становились въ рядъ на авансценѣи вмѣстѣсъ оркестромъ, сопровождаемые палочкой дирижера, которую онъ держалъ въ рукѣ, облаченной въ бѣлую перчатку — пѣли:
— Вотъ идетъ пророкъ вѣнчанный…
Насилу дождался я конца спектакля, чтобы выяснить эту поразительную исторiю.
— Когда это вы успѣли? — спросилъ я товарищей. — Какъ ловко вы научились пѣть въ театрѣ. Отчего же вы это мнѣне сказали и не взяли съ собою?
— Ты опять будешь врать, — отвтѣтилъ мнѣневозмутимо старшей изъ прiятелей. — Ну, а если хочешь, мы возьмемъ и тебя. Учи.
Онъ далъ мнѣноты. Пѣнiя было всего нѣсколько тактовъ. Я, какъ могъ, постарался выучить. Прiятель провелъ меня вскорѣза кулисы, готовый посвятить меня въ хористы, но, къ глубокому моему огорченiю, для меня не оказалось лишняго костюма. Такъ я и остался за кулисами, а все-таки подтягивалъ хору изъ-за кулисъ, чтобы по крайней мѣрѣзапомнить какъ можно лучше эту несложную мелодiю. Не хорошо радоваться чужой бѣдѣ, но не скрою, что когда въ одно изъ представленiй мнѣсказали, что одинъ изъ хористовъ заболѣлъ, и что я могу облачиться въ его костюмъ и выйти вмѣстѣсъ хоромъ на сцену, я соболѣзновалъ болящему весьма умѣренно.
Я подумалъ: услышалъ Господь мою молитву!
Подумалъ я это потому, что, работая въ церковномъ хорѣ, я не разъ, глядя на ликъ Христа или какого нибудь святого, шепталъ:
— Господи, помоги мнѣкогда нибудь пѣть въ театрѣ…
Я былъ счастливь всякiй разъ, когда мнѣудавалось увидѣть какой нибудь новый жанръ сценическаго представленiя. Послѣоперы я однажды узналъ, что такое симфоническiй концертъ. Я немало удивился зрѣлищу, не похожему ни на драму, ни оперетку, ни на оперу. Человѣкъ сорокъ музыкантовъ, одѣтыхъ въ бѣлыя сорочки съ черными галстухами, сидели на сценѣи играли. Вѣроятно, Бетховена, Генделя, Гайдна. Но, слушая ихъ съ волненiемъ любопытства, я все же думалъ: можетъ быть, это и хорошо, а оперетка лучше… Лучше не только симфоническаго оркестра, но даже оперы. Въ опереткѣвсе было весело. Актеры показывали смѣшныя положенiя. Музыка была прiятная и понятная. Было забавно и то, что актеры поютъ, поютъ и вдругъ заговорятъ. А въ оперѣбыло досадно, что поютъ такiе хорошiе пѣвцы, а оркестръ мѣшаетъ мнѣихъ слушать…
Первая опера, одержавшая побѣду надъ моимъ вкусомъ, была «Фаустъ» Гуно. Въ ней была благороднѣйшая любовь Фауста, была наивная и чистая любовь Зибеля. Эта любовь, конечно, разнилась отъ той любви, которую я видѣлъ въ Суконной Слободѣ, но не смотря на все благородство этихъ чувствъ, не они меня поразили и подкупили. Въ «Фаустѣ» происходило что-то сверхъестественное — и вотъ это меня захватило. Вдругъ, можете себѣпредставить, изъ-подъ полу начали вырываться клубы огня.
— Батюшки, пожаръ! — подумалъ я и ужъ приготовился бѣжать, какъ въ эту минуту въ испугавшемъ меня клубкѣогня отчетливо выросла красная фигура. Обозначился кто-то страшный, похожiй на человѣка, съ двумя перьями на шляпѣ, съ остроконечной бородкой, съ поднятыми кверху усами и со страшными бровями, которыя концами своими подымались кверху выше ушей!
Я оцѣпенѣлъ и отъ страха не могъ сдвинуться съ мѣста. Но я совершенно былъ уничтоженъ, когда изъ-подъ этихъ бровей мелькнулъ красный огонь. Всякiй разъ, когда этотъ человѣкъ мигалъ, изъ глазъ его сыпались огненныя искры.
— Господи Iисусе Христе, — чортъ! — подумалъ я и въ душѣперекрестился. Впослѣдствiи я узналъ, что этотъ потрясающiй эффектъ достигается тѣмъ, что на верхнiя вѣки наклеивается кусокъ фольги. Но въ то время тайна фольги была мнѣнедоступна, и во мнѣзародилась особая театральная мистика.
— Вотъ этого, — думалъ я съ огорченiемъ, — мнѣуже не достигнуть никогда. Надо родиться такимъ спецiальнымъ существомъ.
Явленiе это меня чрезвычайно волновало, и въ театральномъ буфетѣ, видя этого самаго человѣка выпивающимъ рюмку водки и закусывающимъ брусникой, я заглядывалъ ему въ глаза и все старался обнаружить въ нихъ залежи огненныхъ искръ.