– Ваня, и ты поэтому захотел умереть?
– Я захотел умереть, когда умер, – ответил Ваня.
Животный испуг парализовал меня изнутри. Ваня – покойник.
– Ты мертвец? – спросил я.
– Да, я – живой труп, – ответил Ваня.
– Ладно, закончим на этом.
– Меня полюбила девушка, – стал вдруг рассказывать Ваня. – Сильно. А я понимал, что меня не за что любить. Мне казалось, что я и жизни-то не достоин. Куда уж там – любви... А еще я и сам ее любил. Только поздно это понял...
– Поздно? – справился я. – Она тебя разлюбила?
– Нет, она покончила с собой, – ответил Ваня, и по голосу я понял, что его душат рыдания.
– Покончила с собой? Но почему?!
– Потому что я не хотел, чтобы она меня любила. Это неправильно. Люди не должны любить. Это неправильное чувство, нечестное.
Нельзя брать на себя чужие долги. Их нужно самому выплачивать. А любящий крадет у тебя твои долги...
– Ну ты даешь! – я был потрясен. – Ты и в самом деле ненормальный!
– И теперь я хочу умереть, – закончил свою мысль Ваня. – Раньше хотел, а не понимал, а теперь и хочу, и понимаю, что хочу. Я уже скоро умру.
*******
Строевые занятия в коридоре плавно перешли в конные учения. По команде "урода Трущенко" люди в коридоре скакали, цокали и ржали, изображая лошадей. Потом, как мне показалось, больные инсценировали расстрел военнопленных. И делали еще что-то военизированное, но что именно, я не понял. Через пару часов все закончилось.
– Значит так, уроды! – я узнал сиплый, низкий голос Петра. – Урок философии. Запомнили: "Битиё определяет сознание". Понят– но?!
– Понятно, понятно! – никто не возражал.
– Теперь вопрос по уроку: что такое дисциплина?! Ответ: дисциплина – это, когда все меня слушаются! А что бывает с уродами, которые меня не слушаются?..
Выстроенная, как на параде, толпа загалдела: "Надо наказать!", "Бить! Бить, чтобы не повадно!", "Голодовку!", "Скормить им все таблетки!", "Уши прижечь!", "Мозги вправить!"
– Кто сказал – "мозги вправить"? – голос Петра, словно раскат грома, прервал этот верноподданнический галдеж.
Тишина. И потом несколько голосов:
– Он! Он сказал!
– Ты? – спросил Петр.
– Я, – пролепетал кто-то.
– Зовут?
– Дутов, – ответил тот, и я узнал в нем кривоголового.
– Урод Дутов, – прошипел Петр.
– Урод Дутов, – исправился тот.
– Слушай, ты, – Петр говорил так, что даже мое задубевшее тело поежилось. – Какие мозги?! Какие у вас могут быть мозги?! Вы все – уроды! Повтори!
– Мозги, – затараторил Дутов. – Какие мозги. Какие могут быть мозги. Вы все уроды.
– ЧТО?! – заорал Петр. – Что ты сказал?!
– Вы все уроды, – повторил Дутов фальцетом. От ужаса или по глупости он и не понял, что сейчас значила эта фраза в его устах.
Звук удара. Грузное тело с грохотом упало на пол.
– Сколько мне это повторять?! – звучал в гробовой тишине голос Петра. – Вы – уроды! Вы должны помнить, что вы – уроды! И я вынужден жить здесь с вами, чтобы вы поняли: вы – уроды! Вы должны ложиться спать и просыпаться с одной мыслью: вы – уроды! Повторить!
Толпа хором отрапортовала: "Мы – уроды! Мы – уроды! Мы – уроды!"
– Дружочек, скоро и ты будешь так орать... Я слегка сдвинулся на подушке и посмотрел
в окно. Там маячила голова коричневого. Он вытянул шею до третьего этажа и теперь, из темноты, заглядывал внутрь моей палаты.
– Сгинь, – прошептал я.
– Я-то сгину, конечно, – голос коричневого стал вдруг жалостливым. – Только вот ты быстрее соберешься... Думаешь, эта золото-зубая тебя оставит? Она же тебе прямо сказала: "Хуже будет". Ее специально наняли! Точно тебе говорю! У меня на этот счет информация есть. И письмо под угрозой. Сейчас его менты как "вещдок" изымут, и все – накрылась твоя формула. Бежать надо, дружище. Бежать...
– Сам знаю. Только вот... – я потянул ноги, привязанные к спинке кровати.
А это потому, что надо было меня с самого начала слушаться. Не слушался – и на тебе результат. Я согласен – воровать нехорошо. Но это не ты виноват. Это мир плох. Ты и сам знаешь. А иначе, зачем его взрывать? Все ты правильно придумал. Ты только посмотри, что там в коридоре творится? А что в клубе было? А покойники в метро? Думаешь, где-то в другом месте лучше? Этот мир гниет изнутри. Весь уже прогнил.
Люди смысла в жизни не видят, пустая у них жизнь. Все растеряли. Ничего святого не осталось. Вот и занимают себя, чем придется. Кто-то пьет, кто-то колется, кто-то "к культуре приобщается". Кто-то думает, что влюбляется, кто-то ненавидит всех. Кто-то учится, сам не зная зачем. Кто-то работает день и ночь, чтобы света белого не видеть. Кто-то вот – самоутверждается...
– Уроды, равняйсь! Смирно! – раздалось в коридоре. – Слушай мою команду! По койкам бегооом марш!
Затеянная под конец перекличка закончилась, и всех распустили по палатам.
*******
Трое втащили к нам в палату обмякшее тело. И только когда они оказались около моей кровати, я понял, что это тело – кривоголовый. Они водрузили его на кровать и замерли, глядя на результаты своей работы.
– Как тяжела жизнь... – пролепетал щуплый мужчина, о котором мне Ивановна рассказывала, что он жертва инопланетян.
Особенно дурная! – добавил Диоген и улыбнулся.
– Что с ним прошептал я .
– Сначала пойми, что с тобой. Потом спрашивай о других, – ответил Диоген.
Неприятный старик. Но с языком у него все в порядке – острый.
– Развяжи, а? – попросил я, показывая на свои руки.
– С развязанными ты дошел до сумасшедшего дома, – Диоген развел руками и склонился надо мной. – Не логично ли предположить, что со связанными твоя жизнь станет лучше?
– Ты больной, да? – я разозлился.
Больной – не больной, но в этом сумасшедшем доме меня по рукам и ногам не связывают, – старик сделал вид, что, мол, разговор окончен, и он уходит.
– Подожди... – получилось вдруг так жалостливо.
– Ну чего еще? – Диоген обернулся. – Сказал же, не буду развязывать. Петька чефирить пошел, а потом пойдет с инспекцией – увидит и накостыляет.
– Ладно, не развязывай. Просто посиди со мной. Пожалуйста...
Диоген притворялся недовольным. Но сел на край моей кровати.
– Подумай об этом, как об уроке, – сказал он, задумчиво глядя в окно. – Если ты, связанный, научишься быть счастливым, то каким счастливым ты будешь, когда тебя развяжут.
– Говорят, мы раньше с тобой дружили...
– Мне этого не говорили, – ответил Диоген.
– Так этого не было? – удивился я.
– Я этого не говорил...
– Тьфу! – я отвернулся к стене. – Чё ты мне голову морочишь?!
– Знаешь, – сказал он вдруг серьезно– серьезно, – однажды я защебетал по-птичьи, и слушать меня сбежалось все отделение. Ради пустяков они сбегаются, бросая любое дело, а ради важных вещей и не пошевелятся! И вот я спрашиваю себя: говорить мне с тобой серьезно или валять дурака?
– Все зависит от того, что ты хочешь услышать в ответ...
– Хорошо, – Диоген поднял брови. – Я хочу услышать правду.
– Ну завернул... А апломба-то сколько! Давай, спрашивай – отвечу!
Диоген расхохотался:
– Раньше ты был умнее!
Я удивленно на него уставился:
– Умнее?..
– Откуда ты знаешь, в чем правда?! – продолжал смеяться Диоген.
– Да уж знаю! – меня бесил его смех.
– Вот и скажи мне, есть смерть или ее нет?
– Есть!
– Да неужто! – он разыграл потрясение. – Ты ее видел?
– Ладно, – огрызнулся я. – Но жизнь-то я точно видел. Это правда. Жизнь есть.
– Тогда объясни, что это такое "жизнь", – предложил Диоген и надменно сложил на груди руки, словно собрался долго и внимательно меня слушать.
– Ну... – я озадачился. – Жизнь – это...
– Это... – вопросительно протянул Диоген.
И действительно, что на это ответишь. Что такое "жизнь"?
– Но я могу о предметах сказать. Это окно. А там – дверной проем, – сказал я, показывая взглядом сначала на окно, а потом на дверной проем.
Диогена и это развеселило:
– А вот я живу в бочке! Что ты на это скажешь? Вон она в том углу стоит...
– Это не бочка. Это кровать.
– Нет, это бочка! – Диоген не шутил, он настаивал на этом.
– Бочка должна быть круглой! – возмутился я.
– А это распрямленная бочка! – и он показал руками, как ее "распрямляли". – Что скажешь?!
– Так ты считаешь, нет правды? – спросил я.
– А мир плох или хорош? – "ответил" мне Диоген.
– Мир плох! – уверенно сообщил я. Уж в этом у меня сомнений не было никаких.
– Это твой мир плох! И худо тебе. А у счастливого мир замечательный! Но ведь это один и тот же мир – твой и его! Он один! Ну, и скажи теперь, плох мир или хорош?
Мой рассеянный взгляд упал на Ваньку. Он лежал на своей постели – неподвижный, закрыв лицо истощенными руками.
– Мир плох, Диоген! – повторил я. – Мир плох.
День четвертый
*Я испытываю внутреннюю опустошенность... Я ничего не испытываю... Я опустошен... Внутри... Меня поместили в изолятор. В одиночку. Клетка. Окно зарешечено. Только одна кровать и все. Видимо, скоро начнут зомбировать.
Утром кривоголового перевели в нейрохирургию, в реанимацию. Он так и не пришел в себя после встречи с кулаком Петра. На отделении было проведено расследование. Допрашивал больных Петр. Остап показал, что кривоголового ударил я.
Все это специально подстроено.