Я и не сразу понял, что произошло. Надо мной возвышалась белая глыба, ворочавшая ручищами, словно двумя большими лопатами.
– Ухожу, ухожу, Надежда Петровна, – Ивановна подскочила, как по команде, и быстро ретировалась в другую часть палаты.
За всем, что происходило дальше, она наблюдала издалека печальными, испуганными глазами. Но делала вид словно бы совсем ни при чем.
Рядом, у самого изголовья моей кровати, брякнула стойка с капельницей. Черт, они собираются пичкать меня каким-то дерьмом! Так я и думал! Черт!
Я попытался вскочить. Но грузное тело Надежды Петровны буквально припечатало меня к койке.
– Не дергайся, малец. Хуже будет, – процедила глыба сквозь ряд золотых зубов.
Но я не готов был сдаваться без боя. Пока Ивановна заговаривала мне зубы, я еще не понимал всей серьезности своего положения. Но сейчас все встало на свои места. Они меня, действительно, будут пытать. Сначала лишат воли химическими препаратами, а потом начнут зомбировать. Да, им нужна моя формула! А все остальное только для прикрытия! И про геолога, и про биолога...
Я лягнул жирное тело Надежды Петровны, вывернулся, вскочил. И уже через секунду бежал по коридору.
– Петр! – зычно позвала глыба. – Ты мне нужен!
Несколько агентов, переодетых больными, как по команде, вывалили в коридор. Они ловко сбили меня с ног, вывернули мне руки и приволокли обратно в палату. Здесь меня водрузили обратно на койку и зафиксировали с помощью специальных повязок. Бой проигран.
Я почувствовал, как игла впилась мне в место локтевого сгиба, а колба капельницы издала характерные булькающие звуки.
– Ненавижу вас! Убила б! Шизик! – угрожающе шепнула мне на ухо Надежда Пет ровна. – Ничего, сейчас узнаешь, почем фунт лиха!
Я попытался кричать, звать на помощь. Но после очередной угрозы процедурной медсестры: "Сейчас будешь у меня кляп жевать!", – решил пока судьбу не испытывать. Нужно уметь проигрывать.
Но это тактическое поражение. Тактическое! Я еще отыграюсь...
Когда вся эта публика покинула палату, мое сознание начало мерцать. Наверное, действие лекарства. Тело стало сначала ватным, а потом задубело и натянулось струной.
Веки смыкались. Я чувствовал, что проваливаюсь в небытие. Сквозь узкую щелку отяжелевших век я разглядел дедушку с проплешиной. Он подошел к моей кровати и водил вокруг своим платком.
– Что это? – спросил я.
– Это фонарь, – самоуверенно ответил дед.
– Что ты делаешь?
Ищу человека...
*******
Я проснулся ночью. тела своего не чувствую мышцы сведены. Мысли путаются. В палате темно. В коридоре свет и шум.
– А ну, строиться! Живо! – чей-то мерзкий голос выгонял людей из палат.
Топот ног и шелест тапочек по разбитой линолеумной плитке.
– Уроды, равняйсь! Смирно! Товарищ Петр, уроды для ночной поверки построены! Старший по уродам, урод Трущенко.
Что там происходит? Я сплю или действительно сошел с ума? В коридоре звучат новые команды. Теперь, кажется, начались строевые занятия: "Раз. Раз. Раз, два, три! Шире шаг. Держать равнение!"
На койках вокруг никого. Только Ванька, который "все про Бога говорит", лежит на своем месте.
– Ваня, – тихо позвал я.
Он не ответил. Я попробовал еще раз:
– Вааань... Где все?
– На поверке, – еле слышно ответил он.
– А зачем?
– Просто, – сказал Ваня и повернул ко мне голову. – Способ унижения. Так каждую ночь происходит, после врачебного обхода. Петр – он прапорщиком был. Совсем больной. Дисциплину наводит...
– И что, слушаются его? – мне как-то не верилось.
– Это личный выбор, – отозвался Ваня.
– В каком смысле?
– Люди боятся умирать – но это только половина правды. На самом деле, они ждут, что все закончится. Сами и торопят конец.
– С чего ты взял? – я напрягся. Ваня только что огласил мой план об ускорении Конца Света. Откуда он знает? Тоже агент? С виду непохож.
– Потому что сражаются. "Отношения выясняют". Кто главнее. Кто урод, а кто не урод. Выяснение отношений – лучший способ погибнуть... Воин – он самоубийца. А тут все воины. За себя сражаются, но все равно воины. Им кажется, что это ради жизни. А на самом деле, ради смерти. Воин – это такая профессия, умирать.
– Да ладно... – протянул я. Я больше не тревожился. Ваня ничего про меня не знает, просто не в себе. Сумасшедший. – Воин к цели идет, а цель у него – победа. При чем тут смерть?.. Ерунда.
Мне трудно было говорить. Язык еле двигался. Челюсти почти не разжимались. Я решил прекратить этот бессмысленный разговор.
– Людям только кажется, что их смерть пугает. Неправда это. Она их завораживает. Жить, как они живут, невыносимо. Они подсознательно ищут смерти. Разрушают себя. Если у тебя за душой ничего не осталось...
Ванькин голос стал таять.
– Вань, что? – мне вдруг захотелось понять, к чему он клонит.
Кажется, он сглотнул слюну – смочил, как мог, пересохшее горло. Потом набрал в легкие воздуха и, превозмогая слабость, продолжил:
– Если у тебя за душой ничего не осталось, если ты все потерял, то...
– Что, Вань? Что?..
– Иначе жизнь не почувствовать, только на краю смерти. Боль – первый признак жизни. Он и последний. Самоубийца, думаешь, о чем мечтает? Понять, что он еще жив. Только перед самой смертью и почувствует. А в жизни не может, так ему плохо.
Тут я подумал, что это правда. Неслучайно люди стремятся к риску, ищут пресловутый "адреналин". Это дает им ощущение жизни. А сама жизнь у них мертвая. Да, это правильно.
– Не важно, как жестоко ты гонишь лошадь, – продолжал Ваня. – Не важно, как быстро она бежит. Если ты мчишься по кругу, ты все равно возвращаешься к началу. Все пустое. Суета сует, все – суета. Смерть – избавление...
Где-то я это слышал: "Суета сует, все – суета"... Где же? Не могу вспомнить.
– Хочешь сказать, что все стремятся к смерти? – голова у меня словно ватой набита.
– Да, только они этого не понимают. Все для этого делают, а не понимают.
– А ты понимаешь?
Я? – удивился Ваня. – Я – да.
*******
В коридоре продолжались строевые занятия. Глубокая ночь, а люди, измученные лекарствами и условиями своего заключения, ходят то шеренгами, то колоннами по отделению психушки, распевая дурацкие речевки:
Кто шагает дружно в ряд? Наш придурошный отряд!
Мы уроды, дураки, Наши головы пусты!
На какое-то мгновение я забылся. И в этом забытьи мне почудилось, что Ваня умер. Я очнулся от острого испуга. Холодный пот выступил у меня на лбу.
– Ваня?! Ваня?! – позвал я. – С тобой все в порядке?
В ответ я услышал смех. Тихий, едва различимый на фоне грохочущих в коридоре шагов. Вот дурак! Я так испугался, а он смеется.
– Ваня, чего смешного? – обиделся я.
– У тебя такой испуганный голос... – ответил Ваня.
– И чего? Это повод надо мною поржать?
– Нет. Конечно, не повод. Просто стало смешно. Смешно, когда люди боятся.
Я надулся, но мне хотелось с ним говорить. Понять, что он имеет в виду, когда говорит о желании умереть. Поэтому я переборол свое раздражение:
– Вань, а ты, что, значит, понимаешь, что хочешь умереть?
Мой собеседник задумался. Потянулась долгая, изнуряющая пауза.
– Это было до больницы, – начал Ваня. – Я думал. Я думал, имею ли я право жить? Вообще, каким должен быть человек, чтобы иметь право жить?
– Право? На это разве нужно? Родился – и живи, пожалуйста. Пока...
Я хотел продолжить мысль, сказать: "Пока не наступит Конец Света, а случится это скоро". Но передумал.
– Нет. Это неправильно, – серьезно сказал Ваня. – Мы же постоянно живем в долг.
– В долг? – мне показалось, что я ослышался.
– Мы же потребители. Мы потребляем воздух, пищу, воду. Мы потребляем результаты труда других людей. Мы потребляем их внимание, их чувства. Все постоянно берут у жизни в долг и даже не задумываются над этим, – тут Ваня замолчал на минуту и продолжил вопросом: – Тебе никогда не приходилось занимать по-крупному? Когда ты живешь и понимаешь, что не можешь эти деньги вернуть?
– Ну, приходилось. Я растратил большую сумму денег, не моих. И потом должен был занять, чтобы отдать. А потом нужно было отдавать, – эта история почему-то вспоминалась мною смутно, но неприятный осадок от нее ощущался совершенно отчетливо.
– И вот я живу с этим чувством. Будто бы я в долгу перед жизнью, постоянном. А как отдать – не знаю. И не отдам никогда. Только больше занимаю...
– Глупость! – обронил я.
– Счастлив тот, кто не помнит о своих долгах, – его ответ прозвучал риторически, в никуда. – А я понял: спастись от чувства, что ты перед всеми в неоплатном долгу, можно только одним способом.
– Быть нужным? – предположил я.
– Нет, – улыбнулся Ваня. – Быть любимым. Если тебя любят, то можно считать, что ты свои долги уплатил.
– А кстати, неплохое решение! – иронично заметил я.
– Нет, плохое.
– Плохое?
– Да, плохое. Очень, – подтвердил Ваня. – Тот, кто тебя любит, берет на себя все твои долги. Ты его как бы обременяешь своими долгами... Можно так сказать – "обременяешь"?
– Можно. Но почему?
Почему? – удивился Ваня. – Потому что любовь в том и состоит, что любящий берет на себя твою ношу. Разве тот, кто тебя любит, не положит свои силы, а если понадобится, то и саму жизнь, ради твоего спасения?
– Ну... – я задумался.
Мне эти Ванины рассуждения показались странными. Видимо, потому что сам я никогда не любил. Возможно, те, кто любят, чувствуют именно так.