— Ой. как мне хочется посмотреть!
Мы выскочили в коридор накинув одно кимоно на двоих. Когда я немного раздвинул ставни, холодный, как клинок, свет упал на голое тело Сино. По белой от снега дороге медленно двигалась черная тень. В санях, закутавшись в одеяло, дремал одинокий возница. Он был один и наверное, возвращался домой. При лунном свете на копытах лошади сверкали подковы.
Мы смотрели, как завороженные, пока я не почувствовал, что Сино дрожит.
— Пойдем быстрее! Завтра в дорогу. Поспим хотя бы немного.
— Уснем, пока не смолк колокольчик.
Забравшись под футон, Сино прижалась ко мне поплотнее. Она никак не могла согреться, и я почувствовал плечом, что у нее зуб на зуб не попадает.
Колокольчик замер, но в ушах оставался звон.
— Слышишь?
Сино не ответила Я прикоснулся к ее губам. Она спала.
На следующее утро мы отправились в свадебное путешествие.
Мне не хотелось ехать только потому, что так принято, но мать все-таки настояла — мы повиновались. Решено было, что мы отправимся к горячим источникам. Это небольшая деревушка в долине, немного севернее здешних мест. Там в далекой юности, разочаровавшись во всем и забросив школу, я проболтался четыре сезона. Теперь мне захотелось свезти туда Сино чтобы в тот источник, в белой мути которого я смывал горький пот своих страданий, окунулась та, что освободила меня от них.
Утренний поезд был битком набит торговцами. К счастью, нам удалось найти свободные места друг против друга. Полузакрытыми глазами Сино смотрела на утренний пейзаж за окном. Но не успели мы отъехать, как вдруг она очнулась и тряся меня за колени, вскрикнула:
— Смотри! Смотри! Видишь?
За окном, куда она указывала, мелькали невысокие дома, запорошенные снегом, обледеневшая река, мост, сторожевые будки, храм, за ними — невысокие горы.
— Куда смотреть?
— Как куда? Вон же наш дом!
В самом деле, среди снега, у самого края реки, в лучах утреннего солнца белела стена нашего дома.
— А, вижу.
— Видишь! Это мой дом!
Сино, которая все еще держала меня за колени, с тех пор как родилась ни разу не жила в настоящем доме. Мне была понятна ее радость: увидеть из окна поезда, увозившего ее в свадебное путешествие, «свой дом». И вдруг я заметил, что по-новогоднему одетые торговцы, впервые в этом году вывозившие товары, молча с интересом наблюдают за нами. Под их пристальными взглядами я почувствовал, что краснею.
Случилось нечто непредвиденное. Во время представления фокусник, китаец Хан, метнув тяжелый нож, перерезал сонную артерию своей жене. Молодая женщина умерла на месте. Хан был немедленно арестован. Несмотря на то, что все это произошло на глазах директора театра, ассистента Хана, тоже китайца, конферансье, находившегося на своем посту полицейского и более трехсот зрителей, — для всех оставалось тайной: предумышленное это убийство или нет.
Номер Хана заключался в следующем: его жена становилась возле огромного деревянного щита, а Хан с расстояния двух кэнов бросал длинные ножи с таким расчетом, чтобы они, вонзаясь в щит в двух сунах от тела ассистентки, обозначили контуры ее фигуры.