Торпедный катер
- Конференция по разоружению зашла в тупик. Итальянцы требуют равенства своего флота с французским, англичане не хотят поступиться хоть одним кораблем, немцы тайно строят боевой флот, готовясь к реваншу. Можем ли мы оставаться в стороне, ребята? - говорил на сборе отряда наш вожатый Витя Шаповалов, и его красивое, узкое лицо горело ярким, вишневой густоты румянцем.
- Нет! - пылко вскричала Нина Варакина, но ее восклицание было вызвано не столько тяжелой международной обстановкой, так ясно и твердо обрисованной Виктором, сколько тайной и постоянно прорывающейся влюбленностью в нашего вожатого, в его красоту и румянец.
Все мы невольно заулыбались. Улыбнулся и покраснел еще пламенней сам вожатый. Румянец, то и дело обливавший его лицо, выдавал не смущение или застенчивость, а скрытое напряжение его внутренней жизни, страстность, которую он вынужден был держать в узде. Подавленное мстило за себя, выталкивая ему под тонкую кожу горячую, алую кровь. Мне кажется, наши девочки безотчетно угадывали это, и румянец Шаповалова покорял их властнее, чем его серые, матовые глаза под длинными ресницами, чем его белые с жемчужным оттенком зубы, чем его высокий рост и стройность, чем его восемнадцать юношеских лет.
- Так что же мы должны сделать, чем ответить на происки империалистов? - в упор спросил Шаповалов.
- Собрать еще больше пустых бутылок! - выпалил тихий, застенчивый Ворочилин.
- Нет, этого мало! - серьезно сказал Шаповалов.
- Хорошо учиться, - пропищала круглолицая, зеленоглазая Кошка - Панютина.
- Это мы должны всегда!
- Послать протест! - выплыл на миг из своих роговых очков с выпуклыми стеклами серьезный, погруженный в себя Павел Глуз.
- Отвечать надо не словом - делом!
- Крепить оборону Родины! - громко сказала Лида Ваккар.
- Конкретнее! - потребовал Шаповалов.
Он всегда произносил в иностранных словах ударные "е", как "э", и говорил "пионэр", "тэнор", "сантимэтр", "конкрэтно". И многие наши девочки подражали ему.
В моей душе бродило что-то смутно-героическое, но не складывалось в четкий образ предстоящего нам деяния.
- Мы должны, - медленно произнес Шаповалов, - собрать деньги на торпедный катер.
- Я только хотел сказать! - вскричал я: в эту минуту мне и в самом деле казалось, что я хотел это сказать.
- Напрасно удержался, - заметил кто-то ехидно.
Но остальные не обратили внимания на мою неловкую выходку, слишком велико было впечатление, произведенное вожатым. Вот такой он был, Шаповалов, он всегда подводил нас вплотную к решению вопроса. Даже странно, почему мы неизменно останавливались у самой последней черты; казалось бы, еще небольшое усилие ума и сердца, и нужное слово будет сказано, но мы терялись, и последнее слово оставалось за нашим вожатым.
- Подписные листы я раздам завтра, каждое звено должно собрать не меньше ста рублей.
- Неужели торпедный катер стоит всего четыреста рублей? - удивился Ворочилин.
Наш отряд включил пионеров пятых классов: "А", "Б", "В", "Г", каждому классу соответствовало звено.
- В одной нашей школе семь отрядов, - ответил Шаповалов, - а собирать на торпедный катер будут пионеры и других московских школ.
- Ого! - сказал Ворочилин. - Неужели катер стоит так дорого?
Я поймал на себе гордый взгляд Кольки Карнеева, звеньевого 5-го "А", и ответил ему таким же гордым взглядом. Я был звеньевым 5-го "В", и между нашими звеньями, сильнейшими в отряде, шло постоянное соперничество.
- Наше звено соберет сто пятьдесят рублей! - крикнул я.
- Обязательство берет звено, а не звеньевой, - сухо сказал Шаповалов.
Я и сам это знал, но уж больно хотелось мне уязвить Карнеева. На сборе звена мы решили, что каждый пионер будет подписывать жильцов своего дома. Большинство ребят обитало в маленьких домишках Покровских переулков, где нельзя было рассчитывать на обильную жатву, но три друга - Грызлов, Панков и Шугаев жили в новом, восьмиэтажном доме военных, что в Сверчковом переулке, Ладейников - в таком же большом доме политкаторжан на Покровке, наконец, я - в доме печатников, хотя и трехэтажном, но огромном, выходившем на три переулка - Армянский, Сверчков и Телеграфный. Я был уверен, что мой дом меня не подведет. Основное население, которому дом был обязан своим названием, составляли типографские рабочие: печатники, наборщики, офсетчики, брошюровщики, переплетчики, метранпажи - народ политически грамотный, партийный, многие участвовали в революции и гражданской войне. Конечно, были и другие жильцы, занимавшие некогда огромные квартиры в нашем, тогда еще доходном "доме Константинова". Сейчас их заставили потесниться…
Вечером я отправился в путь. Меня встречали приветливо и серьезно, со строгим интересом к моему поручению. До сих пор памятны мне худые, бледноватые, будто тронутые свинцовым налетом лица, осторожный кашель: многие носили в себе профессиональную болезнь дореволюционных наборщиков - чахотку; внимательные глаза за металлической оправой очков, глуховатые голоса, расспрашивающие, что за катер и с какой целью он строится. Разговор чаще велся в прихожей или на кухне, куда собирались все обитатели квартиры: главы семей, их жены, иные с грудными детьми на руках, мои дворовые дружки, а иной раз и неприятели. Но и эти последние, уважая дело, которое привело меня к ним, держались вежливо и предупредительно. В рабочих семьях подписывались все, не намного, по достатку и возможности, и я понимал, что внесший двадцать копеек был не скупее того, кто жертвовал полтинник, просто сейчас он не мог дать больше. Часто подписывались и жены: на три, пять копеек, сколько у кого оставалось от дневных расходов; они не складывали свои деньги с мужними, вносили их самостоятельно и тоже расписывались на листе. И мои дворовые приятели не оставались в стороне, причем вклад их порой превосходил родительский. Но особенно растрогал меня Борька Соломатин, хотя он внес всего пятачок. Это был очень старый, совсем стершийся, расплющенный пятак, но в том и заключалась его ценность. Борька отдал свой знаменитый биток, которым он обыгрывал весь двор в расшибалку.
В первый вечер я собрал около двадцати рублей. У большинства ребят, как и следовало ожидать, успехи были скромнее. Зато Грызлов, Панков и Шугаев могли похвалиться круглой суммой в пятьдесят рублей. Ладейников не пошел в обход. Он боялся засыпать контрольную по арифметике и весь вечер промучился с задачками. Все же общая сумма приближалась к сотне, Звено Карнеева собрало сорок рублей, остальные того меньше. В этот день мы были героями школы.
На большой перемене мне попался Карнеев.
- Мы думаем взять новое обязательство, - бросил я ему небрежно. - Что скажешь насчет двухсот рублей?
- А мы уже это сделали, - ответил он спокойно.
Надо было принимать срочные меры - Карнеев что-то задумал.
Павел Глуз был выдающимся математиком: мы проходили арифметику, а он давно вращался в сфере отвлеченных величин.
- Слушай, Глуз, ты не останешься после уроков позаниматься с Ладейниковым? - спросил я его.
- У меня сегодня кружок, - после долгой паузы, понадобившейся ему, чтобы уразуметь мой вопрос, ответил Глуз.
- Можешь разок пропустить. Ведь - аврал. На Ладью вся надежда. Порешай с ним задачки, а то Карнеев нас побьет.
- Мы собрали девяносто семь рублей, а они сорок три, - вдруг оживился Глуз. - Значит, через неделю у нас будет шестьсот семьдесят девять рублей, а у них триста один, на триста семьдесят восемь рублей меньше.
- Да, по цифрам это верно, - сказал я, несколько ошеломленный быстротой, с какой были произведены эти подсчеты, - а на деле хорошо бы две сотни собрать. Тут все не так просто… - Но, увидев, как затуманилось и отдалилось лицо Глуза, я не стал пускаться в объяснения. - Одним словом, раз ты сам не ходишь по квартирам, помогай нам своей гениальностью.
- Что же делать! - вздохнул Глуз.
Но Ладейников не успокоился.
- У меня с домашним сочинением паршиво, - сказал он.
Если бы дом политкаторжан не рисовался мне чем-то вроде золотых приисков, я бы по-свойски ответил Ладейникову.
- Да ты что - не можешь написать, как провел лето?
- А чего писать, когда я все лето играл в футбол?
- Лида! - позвал я высокую, сухощавую девочку, с раскосыми серыми глазами.
Сочинения Лиды Ваккар на вольную тему пользовались особой любовью у нашей учительницы Елизаветы Лукиничны из-за чувствительности, с какой Лида описывала сельские пейзажи и животных. Если верить Лидиным описаниям, то большая часть жизни лучшей гимнастки пятых классов проходила на берегах ручьев, заросших прудов, среди овечек и козочек.
- Чего тебе? - лениво спросила Лида.
- Лида, помоги этому обалдую написать, как он провел лето.
Лида, столь трогательная в своей прозе, вовсе не отличалась сентиментальностью.
- И не подумаю! - сказала она.
- Но у нас вся надежда на Ладью!
Лида чуть смутилась.
- У меня не выйдет.
- У тебя-то?
- Откуда я знаю, как он хулиганил летом?
- Он тебе расскажет, и он вовсе не хулиганил, правда, Ладья? Он играл в футбол, купался в ручье и пас овец.
- Скорее, его пасли, - вскользь бросила Лида. - Ладно, черт с вами!
- Вот бы мне кто с чертежиком помог… - завел Ладейников.
- Знаешь что - хватит! Помощь помощью, а батрачить на тебя никто не будет…