ПИТЕР. Не-ет, поздно, ты опоздал… Опоздал всего лишь на несколько мгновений… И рассказывать теперь будешь ты… Скажи-ка мне, Вася, что ты делал все эти годы?
РОЛАН. Работал. Лечил людей.
ПИТЕР. Неплохо, неплохо… Что еще?
РОЛАН. Ну… еще я поменял две машины, произвел полный ремонт шале, модернизировал свой кабинет. Теперь он не уступает лучшим американским.
ПИТЕР. Н-неплохо… И это все?
РОЛАН. Да! По-моему, это не так мало. А что бы ты хотел, чтобы я тебе сказал?
ПИТЕР. Только то, что я тебя спросил. Когда тебя, Вася, спрашивают, как ты жил, ты должен рассказать, сколько раз терял голову от любви, сколько раз кричал от счастья, как ты прекрасно пел под балконом…
РОЛАН. Чьим балконом?
ПИТЕР. ДЖИНН.
РОЛАН. У нее нет балкона. И я, кажется, не испанец.
ПИТЕР. Кто тебе это сказал, что швейцарец менее страстен, чем испанец? Ты живешь стереотипами, мой дорогой! Взгляни на твоего протестантского отца… Он убил быка под восторженный вой толпы в Барселоне. Твой блудный папа вонзил бандерилью в его спину…
РОЛАН. Зачем?
ПИТЕР. Потому что я был тореро. Было и такое в моей жизни.
РОЛАН. Ты?!
ПИТЕР. Да, я. Но тебе ведь это неинтересно. Уже тает снег, и скоро побегут ручьи.
РОЛАН. Ты уверен, что ты — швейцарец?
ПИТЕР. Больше, чем ты. И вместе с тем я пел под балконом. На Владимирском проспекте.
ДЖИНН. Это где?
ПИТЕР. В Ленинграде… По центру громыхали трамваи, повсюду стояли очереди, а я стоял и пел под этим балконом, полном картошки, кислой капусты и мороженых яблок… И ко мне выходил Иван Петрович…
ДЖИНН. Иван Петрович… Это девушка, которой вы пели?
ПИТЕР. Иван Петрович был отставным капитаном. Грузным, усатым, без ноги. Он махал мне рукой, говорил мне «бонжур».
ДЖИНН. Зачем вы пели отставному капитану?